О бедном гусаре - слово на иврите. Начало.

Все, кто хотя бы день прослужил в израильской армии, ненавидят армейскую полицию. Кроме тех, конечно, кто служил в этой полиции - но речь не о них, речь о нас. Нас можно узнать по сморщенному на улице носу вслед фигурам в белых фуражках и по презрительному, сквозь зубы "маньяким!". Их так называют: мАньяки, с ударением на "а". Или манАики, с ударением на второе "а". В этимологию вдаваться не буду, она понятна.

В жизни простого израильского солдата, а также простого израильского офицера низшего состава есть вещи, которые нельзя не соблюдать. Можно, если пытают, сказать врагу, где живет генерал армии Липкин-Шахак, но нельзя, чтобы на форме были какие-то посторонние, неармейские, значки. Можно продать сирийцам схему ядерного реактора (по крайней мере, нигде не написано, что нельзя), но запрещено ходить небритым. Можно подать в суд на своего командира за сексуальные домогательства, но нельзя, чтобы волосы были длиннее воротника. Что это значит? Это значит, что если Вы - молодой человек, Вам надлежит стричься. А вот если Вы - девушка, то стричься Вам необязательно, но обязательно волосы, кои длиннее воротника, собирать. Можно в хвостик, можно в косу. Все, свобода досюда. Две косы - запрещено. Два хвостика, хвостик и косичка (где это вы видели солдата с хвостиком и косичкой? правильно, нигде), распущенные кудри - ни за что. Можно биться головой о все стены генерального штаба, но обувь должна быть черной и без каблука. А если я хочу красную и на каблуке? Дома - пожалуйста. В детском саду - сделайте одолжение. В сумашедшем доме - будьте любезны. В армии - нельзя.

Смешно, наверное. Обхохочешься. Нормальные солдаты в нормальных странах и думать о подобных вольностях не могут: форма, и без разговоров. Какие там "хвостики-косички" - под ноль, и все! Но девушки в таких странах, как правило, в армии не служат, ибо толпа лысых девушек в военной форме - это уже не армия, это уже концлагерь. А у нас девушки служат, еще как служат, и я не буду сейчас обсуждать, хорошо ли это (по длинному ряду причин - хорошо, по еще более длинному ряду причин - плохо), я просто вспоминаю.

Девушкой в период моей службы в армии я была относительной, ибо как раз вначале моей военной службы вышла замуж. Обычно замужних отпускают, но я служила после университета, по специальности, считалась "академическим офицером", и осталась служить и в замужнем виде. В принципе, не бей лежачего: рабочий день - с девяти до половины пятого, собственный кабинет, интересная вроде бы работа, ответственность, туда-сюда. Но было мне не 18 лет, как окружающим меня юницам, а аж 22 года, я считала себя жутко взрослой и страшно ученой, за свою профессиональную работу мне хотелось получать деньги, а не армейские копейки, и зазорным казалось иметь на голове господина, следящего за цветом моей обуви и ногтей. Характер у меня неармейский оказался, вот что. Хотя форма мне, по всеобщему заверению, здорово шла - очень может быть, ибо это была единственная одежда в моей жизни, которую я гладила: ибо за мятую форму тоже можно было получить по кудрявой голове. А глаженая одежда, она всеееем идет. Особенно если дополняется гордым ("нас живыми не возьмешь") поворотом головы, глазами точно цвета "хаки" (вообще-то зеленые, но мимикрировали по уставу) и кипящей ненавистью ко всем правилам на свете. Увы, если бы в израильской армии был дисбат, служить бы мне только в нем. Ибо мало было правил, которые я не нарушила во время своей доблестной профессиональной службы.

Я не хочу делать лже-кат (как я уже писала, по-моему, он мешает восприятию), но не буду и загружать сверх меры ленты честного народа. Я просто разобью этот текст на несколько кусков. Это - первый. За ним будет следующий.

Наша вводная лекция окончена, перерыв - пять минут. Свободны. А ты - да, вот ты, в середине там, в очках, с ехидным взглядом - ты мне прекрати умные вопросы задавать и потом хихикать. Мне этот ваш юмор не нравится. Он смешной, а смеяться здесь - не над чем.
(Цитата из речи старшего сержанта, курс молодого бойца)

О бедном гусаре - слово на иврите. Продолжение.

Мои нарушения устава и условий службы можно было бы назвать "показыванием царю фиги из-под полы" - если бы не их вопиющая заметность. Царь фиги из-под полы не видит, потому ему ее и показывают - армейское же мое начальство все прекрасно видело и слышало.

Как я уже сказала, первое, что необходимо запомнить девушке в форме - волосы ее не должны касаться воротника. Резинка черного или коричневого цвета, хвостик или косичка, усё. Ну, или стрижка - но уж совсем короткая. Зная это и органически не перенося никаких хвостиков-косичек (всю свою подростковую жизнь я проходила с кудрявой гривой, удобно закрывавшей мне и от меня весь враждебный подростку мир), я решила гриву обрезать. За два дня до мобилизации мы с моим ужепочтимужем пошли к парикмахеру, и там превратили мои лохмы в коротенькие, выше ушей, кудряшки на барашке. Если бы не определенные выступающие части тела, из меня получился бы вполне приличный мальчик. С волнистой такой причесочкой и азиатскими скулами. Монголо-татарское иго явно отразилось и на том еврейском местечке, где жили мои предки.

Все хорошо, и все по уставу, но волосы имеют тенденцию отрастать. К моменту, когда мои кудряшки достигли запретного воротника и бодро поперли дальше, я уже наелась армейских запретов и стричься мне расхотелось. Посему, академический офицер из меня получался все более и более лохматый. Начальство косилось, но молчало. То ли вьющиеся волосы трудно замерять (пойди проверь, может, они просто от сухости раскрутились, а так - вдвое короче), то ли им неудобно было шпынять замужнюю женщину с высшим образованием. Замужними женщинами молодые солдаты и офицеры, как правило, не бывают. Замужними были заместительница начальника военкомата, в котором я служила, костлявая такая грымза в чине подполковника, и одна из пожилых работниц компьютерного зала, полную фигуру которой забавно декорировали зеленая форма и погоны майора. Остальные девчонки (а "взрослых", старших офицеров в военкомате было мало) шушукались по углам о том, кто кому нравится и с кем гуляет и недоумевающе косились на мое обручальное кольцо. Когда временами меня "из армии" встречал высокий черноволосый муж, юные служительницы военкомата выглядывали на него смотреть. Смотрины проходили успешно: на следующий день притихшие девочки приходили ко мне в кабинет - спрашивать, где мы познакомились, и что делать, если "мой мальчик говорит, что..." (тут они переходили на шепот и беседа становилась конфиденциальной).

Что же касается высшего образования, то оно в военкомате наблюдалось у троих: у моего непосредственного командира, психолога со второй степенью и незаконченным докторатом, у начальника военкомата (для получения чина полковника необходима первая академическая степень, и он ее сделал. По литературе. Не смешно) и у меня. Это давало некоторые преимущества, особенно когда дело касалось моих прегрешений.

А прегрешения были, увы. Каждый божий день я опаздывала на полчаса. В армию. На службу. Весь военкомат собирался по утрам к половине восьмого. Мне, по причине далеко живу, было разрешено приезжать к половине девятого. Я являлась в девять. Ровно.

Мне сложно объяснить, почему так происходило. То ли, опять-таки, "фига из-под полы", то ли просто лень и постоянный недосып (а что вы хотите, я первый год была замужем) - но факт. Меня иногда ловили, иногда нет. Иногда, завидев от ворот тучную фигуру начальника военкомата, я бросала сумку в будке дежурных, хватала у них какую-нибудь папку и делала вид, что пришла уже давно и вся в работе. Иногда нахально перла вперед и еще здоровалась. Один раз (был какой-то высокий визит, и все начальство стояло непосредственно на воротах, ждало гостей - а тут я... неудобно как-то) лезла через забор. Перелезла, ничего. Там собака добрая попалась, с той стороны, я на нее встала немножко.

В принципе, дежурные должны были отмечать всех прибывших по списку и фиксировать дату прихода. Список появлялся в семь утра, но проблема в том, что уносился он без четверти девять (типа, позже уже никто не придет, наглости не хватит). Так было заведено задолго до моего прихода в военкомат, и так шло и при мне. Соответственно, мои явления в девять просто не умещались в шкале преступлений и наказаний.

Ботики у меня были одни. Черные, да. Очень изящные, на каблуке. Каблук, правда, уставом запрещен, но - я очень люблю свои ботинки, понимаете? Да и росту во мне не слишком, так что без каблука, по уставу, мне не очень. Я ведь офицер, с людьми работаю, вот и приходится, какие глупости, причем тут устав. И вообще, если всем плевать на мои волосы, то кому какое дело до моих каблуков.

Ногти я не красила никогда в жизни, кроме одного периода: в армии. Дело в том, что в армии девушке можно красить ногти либо розовым, либо бесцветным лаком. Но мне как раз перед службой подружка привезла из Германии три лака: ярко-бирюзовый, густо-вишневый и ээээээ ну, такой немножко малиновый, настолько малиновый, что чуть-чуть сиреневый. Очень красивый, да. Редкий цвет, сильно в глаза бросается. Я сидела в своем кабинете и, в перерывах между деловыми встречами, красила ногти.
Когда я проходила мимо "ответственного за внешний вид солдата" (есть и такое), он старательно смотрел мне на руки. Я обращала руки ногтями вниз и царственно протягивала ему ладонь. Рукопожатие наше было нежным: мы оба знали, кто из нас неправ.

Но главным моим завоеванием в борьбе против дисциплины был Лев. Этот Лев сидел на лацкане моей формы все два года моей службы, яркий золотой значок с фигуркой иерусалимского льва. Мне и Диме по такому значку подарила моя подружка-актриса, ездившая с театром на гастроли и получившая перед гастролями целую горсть этих значков. Мы с Димой Львов очень любили, он носил свой на лацкане куртки, а я - на форме. Именно там, где нельзя.

Меня спрашивали - э? Я отвечала по-разному. Полиции на улице - что это новый знак отличия Иерусалимской Психологической Армейской службы (верили). Народу в военкомате - что мне этот значок подарил мэр Иерусалима Тедди Колек, когда я (будучи до армии еще и журналистом) интервьюировала его. Я действительно была журналистом и действительно интервьюировала Тедди Колека. Опытным путем было установлено, что его имя внушает трепет уважения всем чинам моего военкомата: ни разу меня не попросили снять значок. Я честно докладывала всем любителям дисциплины, что было в интервью и какой чай пьют у мэра. Все это было правдой. Интересно, что никто ни разу не заметил, что Дима (часто приходивший ко мне) носит такой же значок, и не спросил: а для него-то за что мэр Иерусалима расщедрился? Впрочем, я могла бы сказать, что Тедди Колек, слава Богу, человек не бедный, и подарил мне два значка.

Так и ходила - вся не по уставу. Со значком на лацкане, кудрями по воротнику, на каблуках и в расстегнутой куртке (тоже нельзя). Чуть позже мое свинство дошло до апогея: мне, вместо жуткого армейского ватника (под названием "дубон" и с внешним видом тулупа на прокладках), дали на зиму похожую гражданскую куртку, только из другой ткани, цветом потемнее и видом посимпатичнее. Разница между курткой и дубоном была невелика и не сразу бросалась в глаза: они были похожи примерно как дед Терентий из деревни Мышастое и его брат-близнец из Америки. Интересующимся (а народ все-таки не слепой) я объясняла, что такие теперь дубоны в боевых частях. Больше всего на это объяснение обижался хозяин куртки: он хотел служить в боевых частях, но его не взяли по здоровью, и ему казалось нечестным задевать святое. Ну и что, пожимала я плечами, я ведь не хотела служить в боевых частях.

Когда меня встречала армейская полиция, я старалась незаметно свернуть куда-нибудь в переулок. А если это не удавалось - перла напролом, чтоб поняли, что я их не боюсь и боялись сами. Я предпочитала рискнуть и ввязаться в осложнения, нежели снять значок и собрать волосы. Я была очень молода, и очень гордилась своим диссиденством.

О бедном гусаре - слово на иврите. Еще продолжение.

Столкновения с армейской полицией чреваты разным. Самое меньшее (за расстегнутую куртку, например) - штраф шекелей на 50. Вариант - сидеть на базе в выходной, выходить домой каждый день на час позже, дежурить внеочередно на кухне и т.д. Без зверств, но противно. Денег у меня было чрезвычайно мало, посему любой штраф казался катастрофой. На 50 шекелей мы три дня ели, шутка ли. Сидеть на базе в выходной мне не хотелось, от дежурств я как замужний офицер была освобождена, в общем - бяки всякие, но меня они обошли стороной. Обошлось как-то, хранила Евгения судьба.

Единственным серьезным наказанием, которое действительно казалось страшным, была тюрьма. Не уголовная, армейская, без пыток и мордобоя, но все равно неприятно. В тьрьму сажали за разное. Кроме популярного дезертирства (ушел домой, не вернулся) и крайне пламенных стычек с начальством, вспоминается мало. Была одна моя приятельница, служившая в танковых частях, севшая за поездку на соседнюю улицу за пиццей на танке. Жарко было, лень пешком идти. Другая сидела за злостные нарушения дисциплины: она регулярно опаздывала на базу с поездки домой на выходные, и опоздание составляло ровно два дня. Вместо воскресенья девушка являлась во вторник. Она же потом жаловалась, что в тюрьме ее начало тошнить от бананов: достали, сколько можно.

Я лично танк не водила и ничего из ряда вон себе не позволяла. Но была одна статья, срок по которой мне угрожал ежедневно. Дело в том, что я уже тогда жила в своем поселении и добиралась туда регулярно на попутных машинах, по-нашему - тремпом. Тремп ловили на специальной тремпиаде, где - все это знали - стоят безлошадные поселенцы. Поселенцы лошадные там честно проезжали и, по большей части, останавливались и подвозили. Проблема была только в том, что сия тремпиада находилась в двух минутах ходьбы от официальной границы "зеленой черты", то есть уже на территориях. Ловить тремп солдату в принципе не рекомендуется (есть масса ограничений: только вдвоем, только в светлое время суток и т.д.), но за тремп на территориях наказание одно и немедленное: тюрьма, причем быстро. Ибо розовые шнурки вместо черных и распущенные волосы непосредственной опасности для жизни все-таки не представляют, а вот количество солдат, которых похитили арабы, взяв в свою машину на этих самым территориях и не вернув обратно, в тот период угрожающе росло. Армия встала на дыбы и начала бороться с тремпами. Мальчиков за тремп на территориях сажали на две недели, девочек - минимум на месяц. Причем, в отличие от остальных случаев, когда можно было доказать-уговорить-разжалобить, эта тема считалась неприкосновенной: презумпции невиновности в данном случае не существовало. Наверное, оно и правильно - лучше сто солдат будут сидеть в тюрьме, чем один лежать в земле, но мне ведь как-то надо было добираться домой! Ну, в принципе, был автобус (и меня даже отпускали на полчаса раньше, специально, чтобы я на него успевала), но что это за жизнь - как на веревочке, армия-автобус-дом, ни тебе погулять, ни тебе пожить. Автобусы кончались в восемь тридцать (потом добавился вечерний одиннадцатичасовой, но не сразу), а жить хотелось и позже. Тремп поймать - проще простого, да и полиция нашу тремпиаду как-то не объезжала. Прорвемся.

И вот, одним веселым осенним вечером, торчала я на тремпиаде. В форме, как и положено. С сумкой, с пилоткой, вся из себя зеленая, как елка. Девять вечера. Жду тремп, домой хочу. Рядом со мной того же тремпа туда же ждет сосед по поселению Лёня - не то что бы мой друг, но, скажем так, далекий приятель. Сидим не рядом, лениво перекидываемся словами. Прохладно, на Лёне - свитер, на мне - только форма, поёживаюсь. Вдали появляется машина (ура). Едет почему-то медленно-медленно. Со странной какой-то мигалкой. С надписью "армейская полиция" на боку. Ой.

Сказать, что я испугалась - не сказать ничего. Я просто оцепенела, приросла к парапету, на котором сидела. У меня отнялись ноги и все остальное. Я точно знала, что - как только эта радостно мигающая машина подъедет к нам - я сажусь в нее и еду в места отбывания заключения. Месяц - не двадцать пять лет, конечно, но в тюрьму не хотелось абсолютно. Я вообще предпочитаю избегать государственных учреждений, даже в пионерском лагере не была ни разу. А тут - тюрьма, вы что, с ума сошли. Мамочки.

Машина ехала медленно, но расстояние между ней и нами неумолимо сокращалось. Поворот, откуда она появилась, был очень близко к тому месту, где мы сидели, и соображать надо было быстро. Лёня, сказала я истерически-командным тоном, это армейская полиция. Раздевайся.

Надо отдать должное Лене - он оказался человеком невозмутимым и понятливым. Резким движением он стащил с себя свитер и перекинул его мне. Я натянула свитер поверх армейских символик (при моих размерах это не составило сложности, я уместилась в свитере целиком и еще осталось место для пары человек), и он прикрыл меня до колен. Свои ноги в армейских штанах я поджала под себя - так, что они тоже оказались под свитером. Наружу торчали только кончики моих неуставных ботинок на каблуках, а с другой стороны - моя собственная взлохмаченная башка на тонкой шее. Лёнин свитер был с довольно большим для меня вырезом, форменный воротник пришлось из-под выреза разметать по сторонам, посему башка моя вылезала из нехилого декольте. Какая, на фиг, израильская армия? Хиппи на отдыхе, пленные немцы под Москвой. Атас.

Приказывая послушному Лёне раздеваться, я не учла одного: мужчины под свитерами часто не носят ничего. Изумленному взору подъехавших наконец полицейских предстала странная парочка: по пояс обнаженный мужик (конец ноября, температура - около десяти градусов) и лохматая девочка, целиком ушедшая в явно большой для неё свитер. Мужик невозмутимо курил, девочка ёрзала и подпрыгивала (это я, последним отчаянным жестом, швырнула за парапет свою армейскую сумку со светящимися полосками и проверяла, достаточно ли далеко она упала). Скажите, вежливо спросил юноша-полицейский, у вас все в порядке?

Вопрос явно относился ко мне: боюсь, мой армейский друг предположил, что странный полуголый мужик пытался ко мне приставать, и это от него я истерически прячусь под свитер. Мама учила меня не врать, тем более - что все и правда было неплохо. Пока что. Да-да, сказала я, спасибо. У нас все в порядке.

Юноша-полицейский подозрительно оглядел Лёню, явно раздумывая, не проверить ли у него документы. Допустить этого было нельзя ни в коем случае: документы были в кармане свитера. Человек, сидящий на территории Южной Иудеи поздним вечером, в полуголом виде и без документов, рискует заночевать в ближайшем полицейском участке. Мне было очень жалко Лёню. Я ползком, по парапету, следя, чтобы не вылезли наружу мои армейские штаны, пододвинулась к нему и нежно прильнула к обнаженной груди. Моему другу холодно, объяснила я обалдевшему полицейскому. Мой друг - оригинал. Он закаляется, а ему холодно. И я сочувственно положила голову на Лёнино мужественное плечо.

Полицейский задумчиво пожелал нам хорошего вечера и весело провести время, машина развернулась и так же медленно уехала. Я оцепенела лежала на Лёнином плече. Ноги у меня были абсолютно ватные. Лёня, сказала я проникновенно, я никогда этого не забуду. Лёня, ты спас меня от тюрьмы. Лёня, я тебя люблю.

Все классно, сказал Лёня хрипло. Всё просто зашибись. Я тебя тоже люблю. Верни свитер.

Потом мы все-таки поймали тремп и поехали в нём, попросив водителя включить печку и отогревая Лёнин торс. Потом мы приехали домой, и я затащила Лёню к нам пить чай и рассказывать Диме, как мы практически породнились. Потом мы громко и неприлично ржали, сбрасывая напряжение, пили что-то маловразумительное и десять раз повторяли, какие мы с Лёней молодцы.

А потом Лёня грустно признался мне, что в его жизни было всякое: ему предлагали раздеться, его просили раздеться, ему помогали раздеться, его даже уговаривали раздеться. Но ни одна женщина ни разу не приказывала ему раздеться.
- Но я же имела в виду совсем другое! - вскричала я.
- Это-то и печально, вздохнул Лёня.

Я подняла глаза к небу и понимающе пожала плечами. В конце концов, от полиции мы спаслись. А остальное - детали, не правда ли?

(no subject)

Ходили к зубному врачу по месту жительства. В нашем месте жительства зубные врачи - это супружеская пара, у них свой кабинет и работают они там вместе. Диалог в результате посещения:

- Знаешь, все-таки зубных врачей - это еще круче, чем пара психологов. Эти двое над трупом, тьфу, то есть над клиентом, обмениваются такими репликами, с ума сойти. Вообще пара профессионалов - врачей, юристов, актеров - это что-то.
- Ага. А самое крутое - это пара хирургов.
- Нет. Самое крутое - это пара патологоанатомов.