Очень простая жизнь.

[neivid]

После маминой смерти Миша как-то притих. Он не слишком скорбил, считая, что сильно скорбить в такой ситуации не о чем. Ему не было и особо грустно, ибо мама, невредная и приветливая, давно уже стала для него чем-то обязательным, вроде привычной мебели, но не задерживающим пристального внимания. Жизнь при маме была негромкой и спокойной, такой же она осталась и после маминой смерти. Жизнь была неизменна, а вот мамы - самой неизменной из всего неизменного - в ней вдруг не оказалось. Это было новым и необычным, и Миша притих.

В какой-то момент он вспомнил, что ни дня в своей почти шестидесятилетней жизни не прожил без мамы. Это было естественным, как дыхание, и не вызывало вопросов. Они с мамой прожили вдвоем всё военное и послевоенное Мишино детство - отца он не знал, да и не было его толком. Замужем мама не была никогда, хотя и стала после войны "для приличия" писать в документах "вдова". Замуж маме было не надо, так она сама говорила. Мама была веселая и жила легко, так учила жить и сына. "Будет день, будет пища", говорила мама, и Миша верил. Отчество свое он получил по деду, маминому отцу, так они всю жизнь и откликались с мамой по одному отчеству. "Хороший человек был покойник", утверждала мама, и Миша верил. Он твердо знал, что покойник-дед был хороший человек, что мама знает всё, и что будет день - будет пища.

Так они всю жизнь с мамой и жили. Туда же, к маме (а куда еще?) Миша в какой-то момент привёл Люсю, туда же Люся приносила из роддома мальчиков. Потом им дали квартиру побольше, и они все вместе переехали. Мама сидела с мальчиками, Люся работала, Миша работал - что еще? Будет день, будет пища. И был день, и пища тоже была.

В Израиль мама согласилась ехать сразу - почему нет? Она споро и негромоздко собралась и без проблем поселилась в новом месте, под палящим южным солнцем. Маме было интересно, как тут и что, она много общалась с какими-то внезапно появившимися подругами и соседками, читала местные газеты и слушала радио. Мише в Израиле не нравилось, он ходил хмурый и всё ругал, Люся отмалчивалась, а мама легко пожимала плечами: будет день, будет пища. Ей, в сущности, было всё равно где жить на этой земле. Миша думал об этом с раздражением, Люся - с некоторой завистью ("вот ведь характер"), а мама не задумывалась вообще.

До девяноста лет она дожила легко, ничем не болея. Мише казалось - даже и не изменилась особо. Потом как-то осунулась, Мише говорили - проверил бы ты мать, может, болеет она - но на все мишины предложения сходить к врачу коротко отвечала "незачем". Уже выросли мальчики, уже женился Андрюша, а Максим вымахал под потолок и ходил по дому, внушительно скрипя огромными армейскими башмаками. На Андрюшину свадьбу - женились летом, было жарко - мама сама сшила себе какой-то странноватый сарафан и горделиво выступала в нем, неся полуголые плечи не хуже декольтированной невестки. "Вот до правнуков доживу, и умру", говорила она. Когда невестка забеременела, мама разволновалась до слёз, надавала той кучу советов и тихонько сказала Люсе: "Теперь еще чуть-чуть, и можно сказать - всё успела. Пожила". Летом маме должно было исполниться девяносто четыре.

Женя, невестка, была уже на восьмом месяце, когда мама вдруг упала в обморок. Люся была дома, вызвали "Скорую", врач померял давление и глаза у него полезли на лоб: давления не было. То есть оно было, наверное, но такое низкое, что прибор его не брал. Маму срочно забрали в больницу, чем-то кольнули, она быстро пришла в себя и примчавшемуся Мише сообщила "говорят, пару дней придется тут полежать, не отпускают меня сразу". Миша поговорил с доктором, записал, что надо принести, поздно вечером уехал домой и из дома позвонил Андрею, сообщив "болеет у нас бабка". Андрей, бабку нежно любивший, сказал "утром я к ней приеду". В двенадцать ночи на его звонок в больницу ему сообщили, что бабушке стало лучше, давление после укола почти нормализовалось и теперь она спит. "Привозите ей натуральный сок, лучше гранатовый", велели ему. Он сходил в круглосуточный супермаркет за соком, собрал сумку и поставил будильник на семь утра, договорившись с беременной женой, что сам заедет в больницу рано, перед работой, а вместе с ней - в обед, в середине дня. В семь утра зазвонил будильник, а в семь десять - телефон. "Умерла бабка-то..." - растерянно сказал Миша. Как умерла, не понял Андрей. Я же звонил в больницу семь часов назад! Сказали - спит! Вот так и умерла, ответил Миша. Заснула ночью, после укола, а под утро умерла. Просто перестала дышать, и всё. Надо хоронить, Андрюша. Буди Женю.

Женя спросонья долго ничего не могла понять. Потом поняла и погрустнела. Потом, вздохнув, нацепила свой беременный комбинезон и потопала вместе с Андреем "хоронить". Хоронили быстро - все необходимые документы выправили за час, позвонили родственникам в соседний город, и в два уже собрались небольшой компанией на залитом солнцем и камнем кладбище. Гробов, как тут же и выяснилось, у евреев нет, тело заворачивают в талес и несут на носилках, а хоронят - так. Завернули. Понесли. Носилки держали Миша, Андрей, отпущенный из армии на похороны Максим и высокий худой родственник, приехавший из соседнего города. Впереди выступали два рава, дежурно-горестно качая головами. Миша глядел мимо тела на носилках, на выступающий живот невестки, и думал: она говорила "успею - считай, пожила". Не успела... то есть - не пожила? Да ерунда, пожила, конечно. Но месяца не дожила, буквально месяца. Даже меньше. Успела узнать, что невестка ждет девочку. Успела порадоваться (все в семье, вырастившей двоих сыновей, мечтали о внучке). И умерла.

"Во сне и мгновенно умирают праведники", сказал рав. Миша задумался: под определение праведницы мать как-то не подходила. Жила легко и весело, не стесняя себя условностями. Поздно и внебрачно родила сына. Соглашалась на любые авантюры, не задумываясь, к чему они приведут. Не соблюдала заветов никакой религии, с удовольствием жевала вставными зубами сытный бутерброд с маслом и свиной колбасой. Иврита не знала совсем, кроме слова "шалом", и про то, что в Песах не едят хлеба, а в Судный День - вообще ничего, узнала далеко за девятым десятком своей жизни, а и узнав, соблюдать не начала. Ни с кем не конфликтовала, вырастила внуков, дружила с соседями, готовила на всю семью, меняла страны и квартиры, смеялась, много читала, рассказывала какие-то неизвестно откуда берущиеся новые анекдоты... Никому никогда не была в тягость. До самой смерти любила выпить и выпивала порой почти наравне с сыном и внуками. Праведница, праведница и есть, убежденно думал Миша. Такая жизнь и такая смерть. Бог, он все видит. Он такую смерть плохому человеку не устроит, ему оттуда виднее, что к чему.

Миша стоял, облокотившись о кладбищенскую колонну, и смотрел прямо перед собой. Женю с животом увенчали шляпой и поставили в тень, а вот сыновья, Максим и Андрей, стояли вплотную у раскаленной солнцем могилы. Над ней раскачивался рав и что-то напевно говорил - судя по всему, рассказывал о покойной. Вот абсурд, думал Миша. Ты умерла, и над твоей могилой человек, который тебя не знал, говорит о тебе на языке, которого ты не понимала. Впрочем, одно то, что ты умерла, уже абсурд.

Еврейку-маму помянули по русскому обычаю, с водкой и черным хлебом. Люся все приготовила и накрыла на стол, по еврейской традиции открыли дверь. Входили какие-то люди, выпивали за упокой, что-то говорили, входили другие люди, за упокой не выпивали, но что-то говорили тоже, Миша тогда сильно выпил, и продолжение уже не помнит. Кажется, Андрей и Женя остались ночевать, и вместе с Люсей допоздна разговаривали с какими-то гостями. Кажется, во сне Миша плакал, а потом вставал пить воду и удивлялся, что дверь в мамину комнату открыта и там зачем-то горит свеча.

Потом все быстро стало так же, как было, только без мамы, и Миша понял, что это - впервые за его шестьдесят лет. Он удивился - надо же, какой он, оказывается, мамин сын был. Ни дня без мамы не прожил, ни дня. То есть уезжал в командировки, конечно, и отдыхать они с Люсей ездили, и всё такое, но вот там, где он жил постоянно, всегда жила мама. Теперь мама там уже не жила, это было странно и неправильно, и Миша притих.

Невестка родила дочку, Максим демобилизовался и нашел работу. Андрей по секрету сказал родителям, что у Максима появилась девушка, и "кажется, это серьезно". Миша с Люсей съездили в Америку и там, среди родственников, еще раз помянули маму. Всё было хорошо, но что-то свербило. Миша понимал, что с ним что-то не так из-за мамы, но не понимал, что именно. Во сне ему часто виделось залитое солнцем кладбище, несколько здоровых мужиков перед раскрытой могилой и напевные покачивания рава.

Ты умерла, и над твоей могилой человек, который тебя не знал, говорит о тебе на языке, которого ты не понимала.

Comments

[anticosmopol.livejournal.com]

Она прожила праведную жизнь, в смысле правильную. Переезд в другую страну, не изменил ни её ни её распорядка. Но не тяготила ли это других. Если тяготило, то праведной её можно назвать с натяжкой.

[angerona.livejournal.com]

Замечательно вы пишите. И да -- это хорошая жизнь.

[saigo.livejournal.com]

Сожалею, что не знала этого человека.
Спасибо.

[suvorow-.livejournal.com]

Я не люблю водки и не пью ее даже за компанию. Я этим не кичусь, поскольку пью и вино, и коньяк, если хороший, и всякие там джин-тоники с шампанским. Но почему-то я люблю рассказывать историю о том, что я пил водку всего два раза в жизни.

Первый раз меня разыграли - однажды мы сидели и ждали. Ждали долго, ждать было скучно, печка в машине была выключена и постепенно салон выстудился. Тем не менее, мне захотелось пить, и я попросил у своего знакомого, сидевшего за рулем, чего-нибудь утоляющего жажду. Он мне ответил, что газировки он не держит, есть у него фляжка с водой. Этот человек знал, что я не пью водки, и решил меня "размочить". Во фляжке был "Smirnoff", который, полежав на морозе, не пах ничем. Только сделав бааальшой глоток, я сообразил, чем меня угощают.

Второй раз мне пришлось водку пить на свадьбе своей сестры - просто не удалось отвертеться. Под давлением большого количества "родственников и знакомых Кролика (с)" я выпил стопарь гадкой, дешевой, с противным ацетонистым запахом, водки. Объединяло эти два случая только то, что оба они были, так сказать, на свежем воздухе.

Недавно я себя поймал на том, что в эн плюс первый раз пересказываю эту байку.

Но год назад это перестало быть правдой. Тогда я первый раз в жизни не просто пил водку - я хотел напиться. Чтобы отпустило. Потому что было это на поминках восьмилетней девочки, погибшей при пожаре - от отравления угарным газом.
Когда ей был год с небольшим, я жил в квартире ее родителей, и мне доводилось ее нянчить. Мама и папа были людьми занятыми, а я тогда изображал "свободного художника", и делал заказы, которые сами на меня сваливались. На житуху хватало, а семьи у меня тогда не было, и я с готовностью соглашался побыть "нянем".

Я не мог поверить в ее смерть. Опоздав на похороны, и попав только на поминки, я сидел, наливал себе в пластиковый стаканчик граммов пятнадцать-двадцать водки, выпивал, закусывал салатиком или чем еще, пытался осмыслить произошедшее и происходящее, и не мог. Тогда наливал еще чуть-чуть, и все повторялось. Женщина, сидевшая напротив, и знавшая, что я практически совсем непьющий, пыталась уговорить меня есть как следует, боясь, что мне станет плохо. Но плохо мне было не из-за водки.

Нет, меня не стошнило, не скрутило, вместо этого я вдруг разрыдался. Я не мог остановиться, хотя мне казалось, что выгляжу я просто идиотски - здоровенный бородатый мужик плачет, как маленький ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Я вышел из-за стола и спрятался в коридоре. На поминках было много народу, некоторых я видел впервые, и мне не хотелось ложного пафоса, не хотелось, чтобы кто-нибудь счел наигранным такое поведение.

Но я правда был несчастен в тот момент, и мне было жалко ее, ее отца и маму, всех остальных, кто имел к этой семье отношение и любил всех этих людей. Мне было очень тяжело, и, да, мне было жалко себя, потому что у меня отобрали мою любимую девочку, и никогда больше я не увижу ее, не услышу ее голос, здоровающийся со мной, никогда она не будет сидеть у меня на коленях и не повиснет на шее.

Как только я успокоился, я попрощался и уехал. Мне еще нужно было придумать, что сказать ребенку, как объяснить.что его лучшей подружки больше нет.