Блаженны сильные духом в рабочий полдень.

Утро было невкусным, ехали молча. Гнедличек опоздал, Тормозняк был не в духе, Дьелдоу накануне съел что-то не то и сидел с лицом убийцы. Вёл Вырвилга.

- Давайте-ка по-быстрому, коллеги, - предложил опоздавший Гнедличек, - опять ведь не успеем.
- А Вы еще позже выходите, коллега Гнедличек, тогда точно не успеем, - посоветовал Вырвилга из-за руля, нажимая на газ. Газ нажался как-то вяло, ощутимого по-быстрому не получилось.

- Еще! - посоветовал Тормозняк минут через пять.
- Что "еще", - не понял Вырвилга.
- Еще на газ, - доходчиво объяснил Тормозняк, доставая мармеладину в фантике. - Никто не хочет?

Мармеладину в фантике не хотел никто, и Тормозняк съел ее один, предварительно сняв фантик. Дьелдоу покосился на него и сглотнул, поморщившись. Вырвилга увидел и ничего не сказал.

Гнедличек решил сменить тему.
- Скажите, коллега Тормозняк, - обратился он, - Вы просмотрели те документы, которые я передал Вам вчера вечером?
Тормозняк как раз разворачивал вторую мармеладину, поэтому ответил он не сразу. Вырвилга успел проехать три светофора и встать на четвертом.

- Нет еще, коллега Гнедличек, - вежливо отозвался Тормозняк, - сегодня просмотрю.
- Договорились, - согласился Гнедличек, и откинулся назад, утомлённый разговором.

Тут же образовалась пробка. Вырвилга постоял в ней какое-то время, тихо выругался и поехал в переулок. В переулке как раз развернули строительство бассейна, и все было залито водой. Машину покачало на волнах и выбросило в угловую улочку с односторонним движением. Пока Вырвилга выкручивался обратно на магистраль, машину остановил полицейский и проверил документы. Документы были в порядке у всех, кроме Дьелдоу, который сообщил, что забыл их дома. Следующие пятнадцать минут полицейский опрашивал остальных, кто может поручиться за Дьелдоу, и Гнедличек спорил с Вырвилгой, с кем из них коллега Дьелдоу дольше знаком. Наконец за Дьелдоу поручился Тормозняк, и машина поехала дальше.

Дальше дорога была разрыта, но нового объезда Вырвилга не знал, и пришлось смотреть карту. Пока смотрели карту, мотор заглох и пришлось заводиться заново, что долго не получалось, потом получилось. Дальше Дьелдоу затошнило, но он сдержался. Дальше часть пути была перекрыта из-за демонстрации многодетных отцов-одиночек, любителей пива. Дальше пришлось долго стоять на светофоре, пока Тормозняк не обратил внимание коллег на то, что светофор сломан и красным светом горит всегда.

Дальше поперек дороги спала корова. Вырвилга прищурился, разглядел, дернул губой, аккуратно заглушил двигатель и откинулся назад.
- Ну хорошо, коллеги, - обреченно сказал он, - сознаваться будем, или выгоняю по одному? Чья работа?

Гнедличек индифферентно смотрел в окно. Тормозняк развернул очередную мармеладину. Дьелдоу сидел с лицом убийцы.

- Вообще-то, коллега Вырвилга, нам тут всем туда сегодня не очень хочется, - осторожно заметил Гнедличек.
- Можно подумать, нам обычно туда очень хочется, - процедил Дьелдоу.
- Но сегодня мы вчера сдаём проект, - пояснил Гнедличек.
- То есть это Вы? - неудивлённо уточнил Вырвилга для порядка.
- Боюсь, я, - сознался Гнедличек, шебурша сумками на выход. - Простите, коллеги. Я был готов ко многому, но, видимо, недооценил сам себя. С таким нежеланием работать мне сегодня никуда не попасть.

Гнедличек вышел, помахав рукой, и в машине стало свободнее. Тормозняк поднял бровь и задумался. Дьелдоу качнул правой ногой.

После третьего сломанного светофора и очередной пробки на Вводном канале Вырвилга обернулся к пассажирам.

- Похоже, я был несправедлив к коллеге Гнедличку. Ворожил явно не он один: наши дела по-прежнему их рук вон никуда. Лучше признавайтесь сами, кто тут старается, потому что вы же видите - все равно такими темпами нам на работу не попасть.
- Я не уверен, - вяло отозвался Дьелдоу, - я сегодня с утра не проверялся, но, похоже, это я. Мне казалось, что боль в животе пройдет, но она не проходит. В таком состоянии я не могу ничего сделать, моё нежелание работать сильнее меня.
- Лечитесь, - буркнул Вырвилга вслед вышедшему и дал газ.

Дело пошло веселей. Доехали до Восстанной, повернули на маршала Нытика, обогнули телегу с заснувшей в ней лошадью (Вырвилга покосился на невозмутимого Тормозняка, но ничего не сказал), подкатили к углу Левой Парковой и Национальной Коммунальной и узрели ограждение. По Национальной Коммунальной ехал кортеж премьер-министра.

- Коллега Тормозняк, - мягко обратился Вырвилга, - вам не кажется, что эээ
- Кажется, - спокойно согласился Тормозняк, - мне здесь выходить, или подбросите до имени Большого Взрыва?
- Здесь, - с ненавистью процедил изнемогший Вырвилга, - а то нам до имени Большого Взрыва придется ехать еще два часа. Как раз рабочий день закончится.

Опустевшая машина рванула с места. Вырвилга сидел за рулём и со страстью ругался вслух.
- Дармоеды... Наёмники... Невропаты чертовы... Одну неделю поработать не могут без истерик... если тебе так на работу не хочется, ну сиди дома, ну скажи, что больной, ну скажи, что умер, зачем еще людей подводить? И никто не виноват, главное, ни к кому не придерешься, они же не нарочно, естественно, им просто не хочется, у них просто сил нет, а то, что от их не хочется мне лично хрен куда попадёшь за целый день, так это их колебёт не больше той заснувшей лошади... ой...

Дорогу перегородил сплошной поток грузовиков. Из каждого грузовика что-то торчало: то уши, то хобот, то грива, то шея. Городской зоопарк переезжал на новое место.

Вырвилга протер глаза и ущипнул себя дважды. Потом он с подозрением прислушался к своим эмоциям: на работу, конечно, не хотелось, но не в такой же степени! Обычное такое не хотелось, на две пробки максимум, час дороги вместо сорока минут, к этому он давно привык. Но чтобы зоопарк?

- Простите, коллега полицейский, как Вы полагаете, это надолго? - спросил Вырвилга у гарцующего неподалёку.
- Понятия не имею, коллега водитель, думаю, часа на четыре, - вежливо ответил полицейский.

Вырвилга посмотрел на часы и застонал. На работу можно было уже не идти. Он развернул машину и поехал домой.

До дома доехалось быстро. Все заснувшие лошади проснулись, все умершие коровы ожили, все пробки рассосались. Вырвилга запер машину и пешком поднялся на четвертый этаж. Его встретил запах яблочных пирожных и свежего кофе.
- Наконец-то, - весело сказала мама из кухни, - я уже заждалась.
- Мама, - ошалело хрипнул Вырвилга, - так это всё ты?
- Конечно, я, - невозмутимо отозвалась мама из кухни, - кто же еще. Я тут подумала, ты давно не был дома, я уже забыла, как ты выглядишь. Целыми днями эта работа, работа, работа, сколько можно. С матерью видишься полчаса в день перед сном, ешь на ходу, похудел, под глазами круги. Я недовольна, Вырвичек, и очень беспокоюсь. Садись поешь, и мы обсудим, к какому доктору тебе стоит сходить в первую очередь.

Тёплые яблочные пирожные были украшены взбитыми сливками и кусочками яблочных цукатов. Кофе мама варила по старому турецкому рецепту. Над столом стоял букет астр и запах осени и свободы.

- Мама, - спросил Вырвилга, отваливаясь от стола, - мама, ты что-то делала специально, или всё как обычно?
- Все как обычно, конечно, когда это я что-то делала специально, пожала плечами мама.
- Но ведь я сам вполне хотел попасть на работу! - воскликнул Вырвилга.
- А я не хотела, чтобы ты туда попал, - кивнула мама. - Видимо, я не хотела сильнее, чем ты хотел.

Видимо, буркнул Вырвилга и пошел мыть руки.

Оправдание

- А вот та книга, которую ты хотела взять почитать, но не взяла, потому что она не моя, и я тебе ее не дала - она теперь где?
Спросила Д., вздыхая.

Я задумалась. Вроде книга была. То есть где-то была. И я книгу с собой не взяла. Точно не взяла. Разве что я страдаю неявной формой клептомании, но я, кажется, не страдаю никакой формой клептомании, потому что иначе где всё то, что я клептоманю, вроде нигде, значит, не страдаю.

- Милая Д., я не брала эту книгу.
- Да, я знаю, что не брала, но - когда ты ее не взяла - ты ее куда?
- Я её куда? Гм. Я её куда, однако. А она меня куда? А мы все куда? Я не сильна в философии, милая Д., поэтому поищи под диваном, и на книжной полке тоже поищи, а вдруг, и в кабинете, и в туалете, и на балконе, и в кабриолете... В мыслях о лете, в солнечном свете, в белой карете, в черной Одетте... Чистая правда, милая Д., я не брала эту книгу. Я не просто не брала эту книгу, я совсем-совсем не брала эту книгу.

Ищи её крепко, но и в поисках не беспокойся, ибо -

Я не брала эту книгу ни с собой, ни без себя, не выносила из избы, не дарила знакомым и друзьям, не одалживала никому и даже не цитировала ни разу, ни лично, ни заочно и ни телефонно, не вырывала из нее листов, не склеивала страниц сгущеным какао, не лила на обложку чернил и не ела над ней вишнёвого компота, не забивала книгой гвоздей, не подкладывала её под ножку стола, не убивала ей комаров и иных летучих, не использовала её как пресс для курицы табака, не колола ею орехи, не била ею по голове врагов своих, и друзей своих тоже не била, не вытирала белыми книжными листьями губы после сочного поцелуя, не заворачивала в те же листья косточек из-под черешни, не дразнила шуршанием кошку, не использовала шоколадные фантики вместо закладок, не пила, читая, томатного сока, не писала на полях своих умных мыслей ни кровью, ни потом, ни прочей органикой, не проливала на книгу серную кислоту, не говоря уже о соляной, не роняла на книгу горящих спичек, да и погасших опять-таки не роняла, не роняла на книгу вообще ничего, ни капли канцелярского клея, ни единой крошки кофейного торта, не перерезала над книгой ни одного доверчиво подставленного горла, не захлопнула между страницами ни одной заблудившейся бабочки, не засовывала книгу никуда, никому и ни в кого, не использовала книгу ни в качестве какого сексуального аксессуара, даже в качестве пособия нет, не пыталась печатать на книжных страницах фальшивых денег, не подкладывала книгу под голову ни во время сна, ни во время секса, ни во время иных развлечений постельного типа, не подкладывала книгу вообще ни под какие части тела, ни своего, ни чужого, не сидела на книге, чтоб было повыше, не топтала её ногами и не вытирала их об неё, не вставала на неё с целью достать что-либо с верхней полки, не ставила на неё детей и домашних животных, не вытирала пролитого пива обложкой, равно и листами, не царапала по обложке битым стеклом, не подклеивала к картинкам в книге головы шведских хоккеистов и тела кентерберийских кентавров, не рисовала в книге красивых сердечек и птичек, не грызла книгу зубами, не лила на неё крокодиловых слёз, не вытиралась ею же после душа, не стригла над нею ногти, не чистила зубы краями листков и даже ни разу не порезалась до крови острым краем типографской бумаги, не составляла при помощи книги шифрованных писем, не сигналила ею в окно межпланетным пиратам, не пыталась покончить с собой, удушив себя книгой, и не приносила над нею никаких нерушимых клятв в верности никому.

И конечно же, милая Д., я её не читала.

Теперь ты понимаешь, что можешь быть полностью спокойна за судьбу своей книги?