Скажи сама
May. 10th, 2004 04:03 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
neividХотя и не суть, кем оно было в том своём воплощении: девочкой или мальчиком, кажется, всё-таки девочкой, да, девочкой, точно. У этой девочки той, которой оно в том своём воплощении оказалось, даже имя было, Матрёна, или там Фёкла, или даже Нюра или Алина, какое-нибудь было хорошее женское имя, и её им звали, допустим, Майя, Маечка, а что, красиво, пусть. И вот живёт эта Майечка-Майя, потому что родилась в мае, мама хотела мальчика, кстати, и если бы всё-таки повезло, то мальчик был бы Павел, она давно так решила, но Павла не получилось, может, поэтому девочка Майя была такая немножечко неудачная, неважно, многие дети такими бывают, но с ней не дружил никто, зачем. И девочка тогда учится в четвёртом классе, нет, в третьем, ну в том, где еще носят по праздникам такие знаете формы - с юбкой и блузкой, называются эти формы "пионерские", и юбка в складку, а блузка жесткая, мальчикового немножко покроя (опять мальчики - Павел?), и галстук пионерский обязательно, нельзя же без галстука, потому что девочка Майя живёт ровно в начале восьмидесятых каких-то годов, и там, в этих восьмидесятых годах, у неё школа и класс, и пионерский галстук, и скоро праздник, тоже майский, как её имя, и поэтому ей нужно юбку в складку и белую блузку, и гольфы. Ах да, ну вот я и вспомнила - девочка, точно оно тогда было девочка, а не мальчик, потому что у неё же были гольфы, конечно, у вас таких не было, а у неё они были.
Син-те-ти-ка. Раньше она носила носки, если уже совсем жарко, но обычно совсем не жарко, поэтому колготки, противные колготки гармошкой, вечно сваливаются и нужно подтягивать, а как подтягивать, если кругом мальчики, не задирать же юбку, один раз задрала за углом, и это видели, ужас. Потом долго дразнили, её вообще часто и нудно дразнили, ну она была такая немножечко странная, маленькая, светленькая, стриженая под мальчика, лесенкой, у мамы денег на парикмахера нет, откуда, папы тоже нет, откуда, был когда-то, потом ушел, не суть. Юбка чуть-чуть длинная, как от сестры старшей, хотя никакой, конечно, сестры никогда, просто навырост, а блузка эта пионерская всегда немножко серая, когда я тут тебе буду стирать, когда она тут нам будет стирать, понятно. Но двоюродная мамина сестра Тётианя ездила куда-то в Болгарию, чуть ли не в Венгрию, и оттуда привезла - ничего особенного, по мелочи, но вот девочке Майе гольфы, белые, тянущиеся, прозрачные. Так ведь не бывает, чтобы одновременно и белые, и прозрачные, да? И девочка Майя их натягивала на руку и рассматривала сквозь них свои пальцы, а пальцы были сквозь эти гольфы даже ничего себе, и на улице был май, и тепло уже почти что, хотя немножко холодно, хотя кому это важно, ведь вот же, вот - гольфы. Сбоку на каждом гольфе - картинка, какой-то цветной квадратик на круге или, наоборот, цветной же круг на квадрате, не очень понятно, современный такой рисунок, хотя не в нём же дело. Гольфы натягиваются на ноги, высоко натягиваются, до колена, и сразу ноги таинственные такие, немножко белые и немножко прозрачные, красивые ноги, вообще-то, кажется. Майя не знает, красивые или нет, но гольфы ей очень нравятся, и даже делается повеселей, хотя обычно она в эти майские зелёные-белые-красные праздники грустит, сильно грустит - потому что она боится войны.
Если бы она в то её воплощение была всё-таки мальчиком, может быть, ему и было бы легче со всем этим, со знанием что вот-вот, через пять минут буквально (и так - каждый день) американские империалисты начнут бомбить, и, наверное, бомба будет ядерная, потому что это называется оружие нового века. В школе надо проводить политинформации, и проводят, и рассказывают про Америку, как там все хотят войны, империалисты, вообще. Девочка Майя, хоть и не мальчик, но газеты читает и еще она смотрит программу "Время", там какие-то негры, какие-то взрывы, оранжевые. И ночами Майе снятся оранжевые взрывы и летящие руки-ноги, это один раз была картинка такая в газете, называется "карикатура", в ней летали руки и ноги от взрывов и почему-то это должно было быть смешно, почему смешно, не понять. А потом осенью с неба на землю упал самолёт и президент Рейган сказал, а по радио передали, "я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка", Майя слышала это точно, она как раз шла по даче, было лето и они еще жили на тётианиной даче, и там радио стояло на окне, так, чтобы можно было его из сада слушать, и вот Майя как раз шла по саду, а по радио как раз такое сказали, а Майя и без того уже три ночи не спала, потому что как спать, если каждую минуту с неба на землю может упасть самолёт, ну как.
Спать началось плохо и плохо же продолжалось, а мама говорила "ты бледная, ты слишком мало бываешь на улице", и гнала во двор, и там были девочки, но это же очень страшно - девочки, это почти так же страшно, как война. Войны Майя боялась очень сильно, до тошноты в горле и каждую минуту, а девочек она боялась, когда встречала. Потому что сразу же выяснялось, что с ними надо как-то разговаривать (как?), и что-то им отвечать (что?), и они обязательно будут дразнить, например, высокая Оля скажет что-нибудь, а остальные засмеются, и надо будет смеяться тоже, наверное, но Майя не может, она и отвечать не может, у неё, когда над нею смеются, мысли сразу делаются неповоротливые, как деревенские гуси, и все куда-то убредают разом. У неё остаётся только ноющее такое ощущение в животе, и мысль, что надо будет что-то сказать, но она никогда не успевает, потому что девочки сразу уходят, куда они уходят, Майя не знает, её туда не зовут. И тогда она идёт сидеть где-нибудь одна, и играет, придумывает сама себе какие-нибудь сюжеты, она вечно играет и вечно придумывает, в классе однажды вытащили из парты её тетрадку, она туда записала разное, с картинками, и девочки смеялись громко, подумаешь, мало кто над тобой смеётся, будь выше этого, сказала мама, мало ли кто над тобой смеётся, скажи им тоже что-нибудь смешное про них, сказала мама и жарила яичницу, скажи им, скажи, легко сказать, а мысли как гуси, а как я скажу, а как же я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка? Мало ли, сказала мама, не вслушиваясь, мало ли кто над тобой.
И вот тогда потом сразу гольфы, такое счастье, и май, и девятое даже мая, и можно один день войны, наверное, не бояться, потому что когда парад на Красной Площади и отовсюду видно, какая сильная у нас армия, то кто же будет именно в этот день кидать бомбу, не смогут, наверное, так Майя сидит на балконе, и сама себя успокаивает, и в руках у неё новые гольфы, потому что на ноги она их пока не надела, босиком сидит, тепло, солнце, и наверное не будет бомбы сегодня никакой, потому что все ведь знают, что это мы победили фашистов почти сорок лет назад, а значит, и всех остальных тоже победим, если на нас будут что-нибудь кидать, поэтому не будут, дураки они, что ли. Оттого, что "они", наверное, не дураки и войны сегодня, судя по всему, не будет, Майе вдруг делается легко. Хочется куда-нибудь бежать и что-нибудь делать, хочется тут же надеть новые гольфы, Майя наденет их вечером, будет салют и праздничный вечер в школе, а до тех пор пойти некуда, занятий нет, в классе все заняты подготовкой к вечеру, а ей там не нашлось никакого дела, поэтому новые гольфы некуда пока надевать, Майя, Майя, это мама кричит из коридора, к тебе пришли.
Потому что девочки вдруг подумали, понимаешь, Майя, что это нехорошо, что никто с тобою не дружит, это несправедливо, и давай поэтому мы теперь будем с тобою дружить, вот я, Оля, буду, и Люба будет тоже, и Настя, мы пришли специально тебе это сказать, потому что нельзя чтобы девятое мая, а с кем-то чтобы при этом никто не дружил, хочешь, Майя, дружить?
Майя хочет. Она хочет и смотрит на высоко от неё поднятое лицо правильное лицо большеглазой Оли, и на круглое, в веснушках, лицо Любы, и на мышиного цвета волосы Насти и на её маленькие глаза. Настя Майе не нравится, потому что она вечно не сама смеётся, а только когда смеётся кто-то другой, но тогда уже - громче всех, и это она в прошлом году выудила у Майи из парты ту тетрадку с картинками, и это она щиплется больно, если случайно проходит мимо, Майе совсем не нравится Настя с мышиными волосами и острым носом, но Майе очень нравится Оля, высокая Оля с большими глазами, и добрая весёлая Люба, они очень дружат - Оля и Люба, они вечно вместе и им всё время весело, неужели и у Майи может быть так? Ей уже неважно, что рядом Настя, пусть будет и Настя, может быть, она тоже хорошая, как Майя, ведь вот Майя хорошая, а до сегодняшнего дня никто об этом не знал, а сегодня, Майя, мы ходим по квартирам микрорайона, это у нас пионерское поручение такое - ходить по квартирам микрорайона, мы зовём всех жильцов нашего микрорайона к нам в школу на праздничный концерт, надо все квартиры обойти и позвать, нам досталось три восьмиэтажки, если кого-то не будет дома, надо подсунуть приглашение под дверь, вот, Майя, видишь, у нас и приглашения есть, мы сами сделали и как раз сейчас идём ходить, хочешь с нами?
Майя хочет. Она кивает без слов, потому что в горле, наверное, опять противный комок, и если заговорить, получится только пискнуть, и все снова будут смеяться, а так - так нормально так получается, кивнула и всё, как будто о простом деле договорились, мол, Майя, хочешь с нами, ну, хочу, мелочь какая, подружки зашли, с собой позвали, у других такое бывает каждый день. Они же не обязаны знать, что у Майи такого не бывает, это мама знает и смотрит на Майю с беспокойством, смотрит, но молчит, а что тут скажешь, Майя торопливо надевает пионерскую форму и новые белые синтетические гольфы, натягивая их как можно выше, что бы ноги казались белыми и прозрачными одновременно.
И потом они ходят вот так по квартирам, Оля, Люба, Настя и Майя, и Майя с ними, как будто всё нормально, как будто так и должно быть, и ни один жилец из тех, кто открывает им дверь, не спрашивает: а что это с вами Майя делает, почему это вы её взяли, вы же никогда её не берёте с собой, никто не спрашивает, и под конец Майя тоже перестаёт ощущать, что почему это её взяли, жильцы на неё смотрят нормально, не отличают от остальных, а на ней еще и новые красивые гольфы, да, и одна бабушка даёт им пирожки с повидлом, по пирожку на каждого, и Майе тоже даёт, и это тоже как будто нормально - вот так взять и Майе дать пирожок, и ни Оля, ни Люба, ни даже Настя не говорят "а ей не давайте", они берут каждая свой пирожок, и Майя тоже берёт, и ест, и почему бы ей не съесть пирожок в компании с девочками, они забираются на самый последний этаж, где уже нет никаких квартир, а только дверь на чердак, но она заперта, они туда забираются, и жуют свои пирожки, и пьют какую-то воду, там кран тоже, оказывается, есть, и вот они там сидят и пьют, и смеются, и Майя с ними смеётся тоже, и всё это так, будто всегда так было и должно быть. Пирожки липкие и повидло течет по пальцам, смешно.
Потом им остаются всего три этажа, самые последние три этажа, которые нужно обойти и в каждую открывшуюся дверь сказать "здравствуйте мы приглашаем вас сегодня в семь на праздничный вечер", а потом спросят "где это", и тогда нужно сказать "в школе", все знают, в какой школе, потому что школа в микрорайоне одна, и тогда человек обычно говорит "спасибо, придём", или "мы не можем, но всё равно спасибо", и тогда нужно сказать "до свидания", и уходить. А если никто не откроет, нужно подсунуть под дверь приглашение, там на картонке нарисован букет цветов и костёр, и написана большая цифра "Девять", а пониже - красивым почерком отличницы Оли - то же самое, насчет "приглашаем в семь на праздничный вечер". Подсунуть картонку легко, ходить по квартирам тоже нетрудно, люди обычно открывают с улыбкой, конфеты предлагают, чай, вот только был один, который стал по-дурацки ругаться и говорить всякие плохие слова и даже замахнулся на девочек кулаком, но он, наверное, был пьяный, и они от него убежали на другой вообще этаж, и было страшно, что он их догонит, но он не догнал, и тогда стало смешно, и они долго смеялись на чьем-то чужом этаже над этим смешным дядькой, который орёт неизвестно что, его скоро, наверное, милиция заберёт. Смешно.
И Майя сначала смеётся вместе со всеми, но потом начинает смеяться тише и в какой-то момент смеяться вообще перестаёт, потому что ей уже не смешно, потому что ей ужасно, просто ужасно-ужасно, хочется в туалет. И уже давно. Только потому что в туалет попроситься стыдно, Майя и молчала, потому что иначе бы она не молчала, а просто сказала бы тихо, например, "я хочу в туалет", или еще как-нибудь, и в любую квартиру можно было бы зайти, наверное, но ей это в голову не пришло, потому что сказать вслух про туалет рядом с теми девочками, которые вот только-только приняли её в свою компанию, она ну никак не могла, она вообще застенчивая была на эти темы, стеснялась, не могла там, как некоторые, сказать, типа, пописать мне надо срочно и при всех убежать, или даже просто выйти в середине урока - не могла, никак. Ей казалось, что если она про это при всех скажет, это такой стыд будет, что, в общем, ей и в голову такое сказать не могло придти. Она в туалет в школе ходила только на переменках, только, а по возможности - и вообще лучше бы только дома, это не всегда получается, к сожалению, а туалет в школе общий, без дверей, ну то есть для девочек и мальчиков, конечно, раздельно и с дверью, но вот за этой дверью - для всех и без дверей, Майя так не может, но ей пришлось, потому что а как же, но вот говорить про то, куда ей нужно в этом смысле она так и не научилась за всё время совсем. И поэтому она ходит с девочками и ходит, и старается делать вид, что ей всё нормально и всё нравится, и коленки сжимает по возможности тесно, от квартиры к квартире там же недалеко ходить, вот еще два этажа осталось, вот совсем остался один этаж, и Майя так тихо-тихо ходит, небыстро, потому что быстро ходить она уже не может, они же там пили какую-то воду, и еще что-то пили, в одной квартире чай, и давно уже ходят по этим квартирам, Майе кажется, что всегда, и девочки весёлые, им хорошо, им всё нравится, а особенно им нравится, что вместе с ними теперь ходит всеми нелюбимая Майя, то есть они хорошие и как бы почти пионеры-герои, они тимуровцы и сегодня Майе помогли. Вот только непонятно, почему у Майи такое кислое лицо, вечно она чем-нибудь недовольна, вот же, вот, взяли её с собой, ходят с ней, как с равной, хотя всем ведь понятно на самом-то деле, кто такая есть Оля и кто - Майя, но все делают вид, что ничего такого, и вместе с этой Майей едят и пьют, и смеются, и уже в какой-то момент им кажется, что ничего такого особенного плохого в Майе нет, ну странная немножко девочка, но ведь неважно, неважно, и смеяться с ней можно почти как без неё, ну чем она там опять недовольна, блин.
А Майя ходит и ходит, и думает только об одном: как бы дожить до того момента, когда можно будет добежать до школы, и заскочить там в туалет, ей уже ничего в жизни не нужно, кроме этого лысо-кафельного школьного туалета, никаких друзей, никаких праздничных вечеров, ничего. Ей нужно успеть добежать дотуда, домой уже далеко, а школа рядом, нужно успеть добежать и чтобы никто ничего не заметил, остальное неважно. Оля смотрит с непониманием, Люба не обращает внимания, а Настя вся извертелась, Настя глядит на Майю, как будто Майя что-то скрывает, но так ведь и есть, скрывает, и никак нельзя не скрывать, только бы дотерпеть, Господи, только бы дотерпеть. И Майя сжимает ноги и ходит, покачиваясь, тихонько-тихонько, и наконец остаются три квартиры, и уже можно надеяться, что удалось.
Но в первой квартире никого нет, и нужно подсовывать картонку, и выясняется, что картонки кончились, и Оля начинает кричать на Настю, что вот опять она взяла недостаточно картонок, просили же, а Настя тоже в ответ что-то кричит, что-то насчет того, что если Оля такая умная, то вот и брала бы сама эти картонки, и вообще они четыре часа уже ходят, какая разница, одна квартира. И они это кричат друг на друга, а Майя тихо стоит в сторонке, и Люба стоит, но Люба просто стоит, а Майя стоит непросто, ей нелегко стоять, лучше бы уж ходить, она стоит ровненько-ровненько, как по струнке, и боится шевельнуться, потому что она уже терпит ужасно долго и чувствует, что не дотерпит, а этаж - восьмой, и куда отсюда деваться, но вот Оля заканчивает кричать на Настю и они звонят во вторую оставшуюся квартиру, и там им открывает какой-то мужик, и говорит, что все на даче, а он никуда не пойдёт, и Майя начинает надеяться, что, может, и в последней квартире тоже никого не будет, и можно будет сбежать бегом по лестнице, не дожидаясь лифта, но в последней квартире им открывает какая-то глухая, но ласковая старушка. Она никак не может понять, что девочкам надо и почему они стоят тут у неё под дверью, и вдруг видит Майю, а Майя стоит за спинами всех, но старушка вдруг говорит "ой какая ты беленькая", и вытягивает Майю перед собой, на коврик такой перед дверью, и начинает расспрашивать, какой они класс и про разное еще, и Майя понимает, что всё, что больше она не может, и попроситься ей не приходит в голову, это же стыдно, это невозможно, ужасно стыдно, и ласковая старушка говорит что-то быстро невнятное, и у Майи начинают дрожать ноги, и подламываются чуть-чуть, и всё, и тёплое желтоватое бежит из-под Майиной юбки, протекает по новым синтетическим гольфам и растекается в лужицу на полу. Прямо перед старушкой, прямо на её коврике, на полу.
И тут Настя дёргает Майю за руку, Майя ничего не соображает, ей только понятно, что конкретно в этом месте и времени её жизни ей бы лучше всего умереть. Поэтому она плохо понимает, что теперь делать, и Настя с Любой тащат её куда-то наверх, к чердаку, от старушки и лужицы на полу, а вежливая красивая Оля остаётся сказать старушке какие-то там слова, хотя какие там скажешь слова, всё понятно и так. А потом Настя, Люба и Оля окружают Майю в каком-то закутке между чужими квартирами и спрашивают её, что же это с ней случилось, они сами немного в шоке, Настя, Люба и Оля, поэтому не нападают и ничего плохого Майе не говорят вообще, Настя спрашивает - ты больная, это такая болезнь, да, называется недержание, я читала, у тебя такая болезнь? А Майя молчит, потому что не может решить, что же хуже: сказать, что да у неё такая болезнь, которой на самом деле нет и которая ужасно стыдная, явно, или сказать правду, что нет никакой болезни, а это значит, что она просто взяла и описалась у чужих дверей, как последняя идиотка, и теперь не будет у неё никакой дружбы с Олей и Любой, и вообще ничего больше хорошего в жизни не будет. Майя не плачет, она толком ничего и не чувствует, но как жить дальше, она как-то совсем не знает, и поэтому девочки, Оля, Люба и Настя, становятся вдруг абсолютно ненужными и совершенно чужими, потому что рядом с тем, что случилось, потеря Оли, Любы и Насти - даже потеря Оли, Любы и Насти - это, в общем, неважно. Майе понятно, что завтра о ней и о том, что случилось, будет знать весь класс, это ясно, как Божий день, как пять копеек, как кленовый лист, Оля, Люба и Настя, в общем, этого и не скрывают, всем понятно, что весь класс знать будет, это и есть причина, из-за которой Майе уже неважно, как они будут дальше к ней относиться, потому что ясно же, что не будет в её жизни никакого "дальше". И она отстраняет девочек рукой, просто берёт и отстраняет, как будто имеет на это право, и они признают это право, потому что ведь должны же быть какие-то права у человека, с которым только что случился самый страшный позор в его жизни, должны. И она спускается по ступенькам, восьмой этаж и спускаться долго, но она спускается, и на ней мокрые желтоватые с одной стороны и бело-прозрачные с другой бывшие новые гольфы, и всем на улице и в мире, конечно, понятно, почему они желтоватые, но это Майе уже неинтересно, просто неинтересно, и она доходит до дома, и сидит там неизвестно сколько, можно сказать - всегда, теперь-то уже - всегда, и снимает там эти гольфы, мокрые, и скатывает в рулетики желтоватого цвета, и пихает куда-то за шкаф, ей понятно, что никогда на свете она их оттуда не вынет.
Но ведь будет война, неожиданно понимает Майя, будет война и все погибнут, и, значит, то, что со мной случилось, забудется, ведь будут дела поважнее, если будет война. Если через пять минут начнётся бомбардировка, то Оля, Люба и Настя, наверное, забудут то, что случилось с Майей, и весь мир погибнет, и будет уже неважно, что за шкафом валяются бывшие новые гольфы, и что они мокрые, и почему. И какое-то время Майя наслаждается этой мыслью, и тем, что будет война, и тем, что тогда она снова сможет считаться живой, хотя мир и погибнет - но потом ей становится ужасно жалко весь этот мир, и маму, и Тётианю, и даже Олю, Настю и Любу, и она решает, что пусть уж лучше войны не будет.
И в этот момент за окном раздаются взрывы, жуткие взрывы, и всё освещают сполохи света: это начался праздничный салют, а Майя как раз сидит у окна, у неё там кровать, у окна, и ей всё прекрасно видно. Но она не смотрит, она зарывается головою в подушку, вздрагивает и не смотрит, и не потому, что ей стыдно и плохо смотреть в такой момент на красивый салют, совершенно не потому, а потому, что взрывы салюта ужасно похожи на настоящие взрывы, и никогда ведь нельзя быть уверенным, что каждый следующий - это именно салют, а не бомбы, которые так давно обещали. Ведь бомбы взрываются с тем же звуком, Майя слышала это в кино, с точно таким же звуком, как салют, взрываются бомбы, и каждый салютный взрыв может оказаться той самой бомбардировкой, которая начнётся через пять минут по словам американского президента, и Майя дико вздрагивает и не смотрит, она лежит, уткнувшись в подушку, одна в квартире, лежит и плачет, потому что очень очень очень боится войны.
Син-те-ти-ка. Раньше она носила носки, если уже совсем жарко, но обычно совсем не жарко, поэтому колготки, противные колготки гармошкой, вечно сваливаются и нужно подтягивать, а как подтягивать, если кругом мальчики, не задирать же юбку, один раз задрала за углом, и это видели, ужас. Потом долго дразнили, её вообще часто и нудно дразнили, ну она была такая немножечко странная, маленькая, светленькая, стриженая под мальчика, лесенкой, у мамы денег на парикмахера нет, откуда, папы тоже нет, откуда, был когда-то, потом ушел, не суть. Юбка чуть-чуть длинная, как от сестры старшей, хотя никакой, конечно, сестры никогда, просто навырост, а блузка эта пионерская всегда немножко серая, когда я тут тебе буду стирать, когда она тут нам будет стирать, понятно. Но двоюродная мамина сестра Тётианя ездила куда-то в Болгарию, чуть ли не в Венгрию, и оттуда привезла - ничего особенного, по мелочи, но вот девочке Майе гольфы, белые, тянущиеся, прозрачные. Так ведь не бывает, чтобы одновременно и белые, и прозрачные, да? И девочка Майя их натягивала на руку и рассматривала сквозь них свои пальцы, а пальцы были сквозь эти гольфы даже ничего себе, и на улице был май, и тепло уже почти что, хотя немножко холодно, хотя кому это важно, ведь вот же, вот - гольфы. Сбоку на каждом гольфе - картинка, какой-то цветной квадратик на круге или, наоборот, цветной же круг на квадрате, не очень понятно, современный такой рисунок, хотя не в нём же дело. Гольфы натягиваются на ноги, высоко натягиваются, до колена, и сразу ноги таинственные такие, немножко белые и немножко прозрачные, красивые ноги, вообще-то, кажется. Майя не знает, красивые или нет, но гольфы ей очень нравятся, и даже делается повеселей, хотя обычно она в эти майские зелёные-белые-красные праздники грустит, сильно грустит - потому что она боится войны.
Если бы она в то её воплощение была всё-таки мальчиком, может быть, ему и было бы легче со всем этим, со знанием что вот-вот, через пять минут буквально (и так - каждый день) американские империалисты начнут бомбить, и, наверное, бомба будет ядерная, потому что это называется оружие нового века. В школе надо проводить политинформации, и проводят, и рассказывают про Америку, как там все хотят войны, империалисты, вообще. Девочка Майя, хоть и не мальчик, но газеты читает и еще она смотрит программу "Время", там какие-то негры, какие-то взрывы, оранжевые. И ночами Майе снятся оранжевые взрывы и летящие руки-ноги, это один раз была картинка такая в газете, называется "карикатура", в ней летали руки и ноги от взрывов и почему-то это должно было быть смешно, почему смешно, не понять. А потом осенью с неба на землю упал самолёт и президент Рейган сказал, а по радио передали, "я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка", Майя слышала это точно, она как раз шла по даче, было лето и они еще жили на тётианиной даче, и там радио стояло на окне, так, чтобы можно было его из сада слушать, и вот Майя как раз шла по саду, а по радио как раз такое сказали, а Майя и без того уже три ночи не спала, потому что как спать, если каждую минуту с неба на землю может упасть самолёт, ну как.
Спать началось плохо и плохо же продолжалось, а мама говорила "ты бледная, ты слишком мало бываешь на улице", и гнала во двор, и там были девочки, но это же очень страшно - девочки, это почти так же страшно, как война. Войны Майя боялась очень сильно, до тошноты в горле и каждую минуту, а девочек она боялась, когда встречала. Потому что сразу же выяснялось, что с ними надо как-то разговаривать (как?), и что-то им отвечать (что?), и они обязательно будут дразнить, например, высокая Оля скажет что-нибудь, а остальные засмеются, и надо будет смеяться тоже, наверное, но Майя не может, она и отвечать не может, у неё, когда над нею смеются, мысли сразу делаются неповоротливые, как деревенские гуси, и все куда-то убредают разом. У неё остаётся только ноющее такое ощущение в животе, и мысль, что надо будет что-то сказать, но она никогда не успевает, потому что девочки сразу уходят, куда они уходят, Майя не знает, её туда не зовут. И тогда она идёт сидеть где-нибудь одна, и играет, придумывает сама себе какие-нибудь сюжеты, она вечно играет и вечно придумывает, в классе однажды вытащили из парты её тетрадку, она туда записала разное, с картинками, и девочки смеялись громко, подумаешь, мало кто над тобой смеётся, будь выше этого, сказала мама, мало ли кто над тобой смеётся, скажи им тоже что-нибудь смешное про них, сказала мама и жарила яичницу, скажи им, скажи, легко сказать, а мысли как гуси, а как я скажу, а как же я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка? Мало ли, сказала мама, не вслушиваясь, мало ли кто над тобой.
И вот тогда потом сразу гольфы, такое счастье, и май, и девятое даже мая, и можно один день войны, наверное, не бояться, потому что когда парад на Красной Площади и отовсюду видно, какая сильная у нас армия, то кто же будет именно в этот день кидать бомбу, не смогут, наверное, так Майя сидит на балконе, и сама себя успокаивает, и в руках у неё новые гольфы, потому что на ноги она их пока не надела, босиком сидит, тепло, солнце, и наверное не будет бомбы сегодня никакой, потому что все ведь знают, что это мы победили фашистов почти сорок лет назад, а значит, и всех остальных тоже победим, если на нас будут что-нибудь кидать, поэтому не будут, дураки они, что ли. Оттого, что "они", наверное, не дураки и войны сегодня, судя по всему, не будет, Майе вдруг делается легко. Хочется куда-нибудь бежать и что-нибудь делать, хочется тут же надеть новые гольфы, Майя наденет их вечером, будет салют и праздничный вечер в школе, а до тех пор пойти некуда, занятий нет, в классе все заняты подготовкой к вечеру, а ей там не нашлось никакого дела, поэтому новые гольфы некуда пока надевать, Майя, Майя, это мама кричит из коридора, к тебе пришли.
Потому что девочки вдруг подумали, понимаешь, Майя, что это нехорошо, что никто с тобою не дружит, это несправедливо, и давай поэтому мы теперь будем с тобою дружить, вот я, Оля, буду, и Люба будет тоже, и Настя, мы пришли специально тебе это сказать, потому что нельзя чтобы девятое мая, а с кем-то чтобы при этом никто не дружил, хочешь, Майя, дружить?
Майя хочет. Она хочет и смотрит на высоко от неё поднятое лицо правильное лицо большеглазой Оли, и на круглое, в веснушках, лицо Любы, и на мышиного цвета волосы Насти и на её маленькие глаза. Настя Майе не нравится, потому что она вечно не сама смеётся, а только когда смеётся кто-то другой, но тогда уже - громче всех, и это она в прошлом году выудила у Майи из парты ту тетрадку с картинками, и это она щиплется больно, если случайно проходит мимо, Майе совсем не нравится Настя с мышиными волосами и острым носом, но Майе очень нравится Оля, высокая Оля с большими глазами, и добрая весёлая Люба, они очень дружат - Оля и Люба, они вечно вместе и им всё время весело, неужели и у Майи может быть так? Ей уже неважно, что рядом Настя, пусть будет и Настя, может быть, она тоже хорошая, как Майя, ведь вот Майя хорошая, а до сегодняшнего дня никто об этом не знал, а сегодня, Майя, мы ходим по квартирам микрорайона, это у нас пионерское поручение такое - ходить по квартирам микрорайона, мы зовём всех жильцов нашего микрорайона к нам в школу на праздничный концерт, надо все квартиры обойти и позвать, нам досталось три восьмиэтажки, если кого-то не будет дома, надо подсунуть приглашение под дверь, вот, Майя, видишь, у нас и приглашения есть, мы сами сделали и как раз сейчас идём ходить, хочешь с нами?
Майя хочет. Она кивает без слов, потому что в горле, наверное, опять противный комок, и если заговорить, получится только пискнуть, и все снова будут смеяться, а так - так нормально так получается, кивнула и всё, как будто о простом деле договорились, мол, Майя, хочешь с нами, ну, хочу, мелочь какая, подружки зашли, с собой позвали, у других такое бывает каждый день. Они же не обязаны знать, что у Майи такого не бывает, это мама знает и смотрит на Майю с беспокойством, смотрит, но молчит, а что тут скажешь, Майя торопливо надевает пионерскую форму и новые белые синтетические гольфы, натягивая их как можно выше, что бы ноги казались белыми и прозрачными одновременно.
И потом они ходят вот так по квартирам, Оля, Люба, Настя и Майя, и Майя с ними, как будто всё нормально, как будто так и должно быть, и ни один жилец из тех, кто открывает им дверь, не спрашивает: а что это с вами Майя делает, почему это вы её взяли, вы же никогда её не берёте с собой, никто не спрашивает, и под конец Майя тоже перестаёт ощущать, что почему это её взяли, жильцы на неё смотрят нормально, не отличают от остальных, а на ней еще и новые красивые гольфы, да, и одна бабушка даёт им пирожки с повидлом, по пирожку на каждого, и Майе тоже даёт, и это тоже как будто нормально - вот так взять и Майе дать пирожок, и ни Оля, ни Люба, ни даже Настя не говорят "а ей не давайте", они берут каждая свой пирожок, и Майя тоже берёт, и ест, и почему бы ей не съесть пирожок в компании с девочками, они забираются на самый последний этаж, где уже нет никаких квартир, а только дверь на чердак, но она заперта, они туда забираются, и жуют свои пирожки, и пьют какую-то воду, там кран тоже, оказывается, есть, и вот они там сидят и пьют, и смеются, и Майя с ними смеётся тоже, и всё это так, будто всегда так было и должно быть. Пирожки липкие и повидло течет по пальцам, смешно.
Потом им остаются всего три этажа, самые последние три этажа, которые нужно обойти и в каждую открывшуюся дверь сказать "здравствуйте мы приглашаем вас сегодня в семь на праздничный вечер", а потом спросят "где это", и тогда нужно сказать "в школе", все знают, в какой школе, потому что школа в микрорайоне одна, и тогда человек обычно говорит "спасибо, придём", или "мы не можем, но всё равно спасибо", и тогда нужно сказать "до свидания", и уходить. А если никто не откроет, нужно подсунуть под дверь приглашение, там на картонке нарисован букет цветов и костёр, и написана большая цифра "Девять", а пониже - красивым почерком отличницы Оли - то же самое, насчет "приглашаем в семь на праздничный вечер". Подсунуть картонку легко, ходить по квартирам тоже нетрудно, люди обычно открывают с улыбкой, конфеты предлагают, чай, вот только был один, который стал по-дурацки ругаться и говорить всякие плохие слова и даже замахнулся на девочек кулаком, но он, наверное, был пьяный, и они от него убежали на другой вообще этаж, и было страшно, что он их догонит, но он не догнал, и тогда стало смешно, и они долго смеялись на чьем-то чужом этаже над этим смешным дядькой, который орёт неизвестно что, его скоро, наверное, милиция заберёт. Смешно.
И Майя сначала смеётся вместе со всеми, но потом начинает смеяться тише и в какой-то момент смеяться вообще перестаёт, потому что ей уже не смешно, потому что ей ужасно, просто ужасно-ужасно, хочется в туалет. И уже давно. Только потому что в туалет попроситься стыдно, Майя и молчала, потому что иначе бы она не молчала, а просто сказала бы тихо, например, "я хочу в туалет", или еще как-нибудь, и в любую квартиру можно было бы зайти, наверное, но ей это в голову не пришло, потому что сказать вслух про туалет рядом с теми девочками, которые вот только-только приняли её в свою компанию, она ну никак не могла, она вообще застенчивая была на эти темы, стеснялась, не могла там, как некоторые, сказать, типа, пописать мне надо срочно и при всех убежать, или даже просто выйти в середине урока - не могла, никак. Ей казалось, что если она про это при всех скажет, это такой стыд будет, что, в общем, ей и в голову такое сказать не могло придти. Она в туалет в школе ходила только на переменках, только, а по возможности - и вообще лучше бы только дома, это не всегда получается, к сожалению, а туалет в школе общий, без дверей, ну то есть для девочек и мальчиков, конечно, раздельно и с дверью, но вот за этой дверью - для всех и без дверей, Майя так не может, но ей пришлось, потому что а как же, но вот говорить про то, куда ей нужно в этом смысле она так и не научилась за всё время совсем. И поэтому она ходит с девочками и ходит, и старается делать вид, что ей всё нормально и всё нравится, и коленки сжимает по возможности тесно, от квартиры к квартире там же недалеко ходить, вот еще два этажа осталось, вот совсем остался один этаж, и Майя так тихо-тихо ходит, небыстро, потому что быстро ходить она уже не может, они же там пили какую-то воду, и еще что-то пили, в одной квартире чай, и давно уже ходят по этим квартирам, Майе кажется, что всегда, и девочки весёлые, им хорошо, им всё нравится, а особенно им нравится, что вместе с ними теперь ходит всеми нелюбимая Майя, то есть они хорошие и как бы почти пионеры-герои, они тимуровцы и сегодня Майе помогли. Вот только непонятно, почему у Майи такое кислое лицо, вечно она чем-нибудь недовольна, вот же, вот, взяли её с собой, ходят с ней, как с равной, хотя всем ведь понятно на самом-то деле, кто такая есть Оля и кто - Майя, но все делают вид, что ничего такого, и вместе с этой Майей едят и пьют, и смеются, и уже в какой-то момент им кажется, что ничего такого особенного плохого в Майе нет, ну странная немножко девочка, но ведь неважно, неважно, и смеяться с ней можно почти как без неё, ну чем она там опять недовольна, блин.
А Майя ходит и ходит, и думает только об одном: как бы дожить до того момента, когда можно будет добежать до школы, и заскочить там в туалет, ей уже ничего в жизни не нужно, кроме этого лысо-кафельного школьного туалета, никаких друзей, никаких праздничных вечеров, ничего. Ей нужно успеть добежать дотуда, домой уже далеко, а школа рядом, нужно успеть добежать и чтобы никто ничего не заметил, остальное неважно. Оля смотрит с непониманием, Люба не обращает внимания, а Настя вся извертелась, Настя глядит на Майю, как будто Майя что-то скрывает, но так ведь и есть, скрывает, и никак нельзя не скрывать, только бы дотерпеть, Господи, только бы дотерпеть. И Майя сжимает ноги и ходит, покачиваясь, тихонько-тихонько, и наконец остаются три квартиры, и уже можно надеяться, что удалось.
Но в первой квартире никого нет, и нужно подсовывать картонку, и выясняется, что картонки кончились, и Оля начинает кричать на Настю, что вот опять она взяла недостаточно картонок, просили же, а Настя тоже в ответ что-то кричит, что-то насчет того, что если Оля такая умная, то вот и брала бы сама эти картонки, и вообще они четыре часа уже ходят, какая разница, одна квартира. И они это кричат друг на друга, а Майя тихо стоит в сторонке, и Люба стоит, но Люба просто стоит, а Майя стоит непросто, ей нелегко стоять, лучше бы уж ходить, она стоит ровненько-ровненько, как по струнке, и боится шевельнуться, потому что она уже терпит ужасно долго и чувствует, что не дотерпит, а этаж - восьмой, и куда отсюда деваться, но вот Оля заканчивает кричать на Настю и они звонят во вторую оставшуюся квартиру, и там им открывает какой-то мужик, и говорит, что все на даче, а он никуда не пойдёт, и Майя начинает надеяться, что, может, и в последней квартире тоже никого не будет, и можно будет сбежать бегом по лестнице, не дожидаясь лифта, но в последней квартире им открывает какая-то глухая, но ласковая старушка. Она никак не может понять, что девочкам надо и почему они стоят тут у неё под дверью, и вдруг видит Майю, а Майя стоит за спинами всех, но старушка вдруг говорит "ой какая ты беленькая", и вытягивает Майю перед собой, на коврик такой перед дверью, и начинает расспрашивать, какой они класс и про разное еще, и Майя понимает, что всё, что больше она не может, и попроситься ей не приходит в голову, это же стыдно, это невозможно, ужасно стыдно, и ласковая старушка говорит что-то быстро невнятное, и у Майи начинают дрожать ноги, и подламываются чуть-чуть, и всё, и тёплое желтоватое бежит из-под Майиной юбки, протекает по новым синтетическим гольфам и растекается в лужицу на полу. Прямо перед старушкой, прямо на её коврике, на полу.
И тут Настя дёргает Майю за руку, Майя ничего не соображает, ей только понятно, что конкретно в этом месте и времени её жизни ей бы лучше всего умереть. Поэтому она плохо понимает, что теперь делать, и Настя с Любой тащат её куда-то наверх, к чердаку, от старушки и лужицы на полу, а вежливая красивая Оля остаётся сказать старушке какие-то там слова, хотя какие там скажешь слова, всё понятно и так. А потом Настя, Люба и Оля окружают Майю в каком-то закутке между чужими квартирами и спрашивают её, что же это с ней случилось, они сами немного в шоке, Настя, Люба и Оля, поэтому не нападают и ничего плохого Майе не говорят вообще, Настя спрашивает - ты больная, это такая болезнь, да, называется недержание, я читала, у тебя такая болезнь? А Майя молчит, потому что не может решить, что же хуже: сказать, что да у неё такая болезнь, которой на самом деле нет и которая ужасно стыдная, явно, или сказать правду, что нет никакой болезни, а это значит, что она просто взяла и описалась у чужих дверей, как последняя идиотка, и теперь не будет у неё никакой дружбы с Олей и Любой, и вообще ничего больше хорошего в жизни не будет. Майя не плачет, она толком ничего и не чувствует, но как жить дальше, она как-то совсем не знает, и поэтому девочки, Оля, Люба и Настя, становятся вдруг абсолютно ненужными и совершенно чужими, потому что рядом с тем, что случилось, потеря Оли, Любы и Насти - даже потеря Оли, Любы и Насти - это, в общем, неважно. Майе понятно, что завтра о ней и о том, что случилось, будет знать весь класс, это ясно, как Божий день, как пять копеек, как кленовый лист, Оля, Люба и Настя, в общем, этого и не скрывают, всем понятно, что весь класс знать будет, это и есть причина, из-за которой Майе уже неважно, как они будут дальше к ней относиться, потому что ясно же, что не будет в её жизни никакого "дальше". И она отстраняет девочек рукой, просто берёт и отстраняет, как будто имеет на это право, и они признают это право, потому что ведь должны же быть какие-то права у человека, с которым только что случился самый страшный позор в его жизни, должны. И она спускается по ступенькам, восьмой этаж и спускаться долго, но она спускается, и на ней мокрые желтоватые с одной стороны и бело-прозрачные с другой бывшие новые гольфы, и всем на улице и в мире, конечно, понятно, почему они желтоватые, но это Майе уже неинтересно, просто неинтересно, и она доходит до дома, и сидит там неизвестно сколько, можно сказать - всегда, теперь-то уже - всегда, и снимает там эти гольфы, мокрые, и скатывает в рулетики желтоватого цвета, и пихает куда-то за шкаф, ей понятно, что никогда на свете она их оттуда не вынет.
Но ведь будет война, неожиданно понимает Майя, будет война и все погибнут, и, значит, то, что со мной случилось, забудется, ведь будут дела поважнее, если будет война. Если через пять минут начнётся бомбардировка, то Оля, Люба и Настя, наверное, забудут то, что случилось с Майей, и весь мир погибнет, и будет уже неважно, что за шкафом валяются бывшие новые гольфы, и что они мокрые, и почему. И какое-то время Майя наслаждается этой мыслью, и тем, что будет война, и тем, что тогда она снова сможет считаться живой, хотя мир и погибнет - но потом ей становится ужасно жалко весь этот мир, и маму, и Тётианю, и даже Олю, Настю и Любу, и она решает, что пусть уж лучше войны не будет.
И в этот момент за окном раздаются взрывы, жуткие взрывы, и всё освещают сполохи света: это начался праздничный салют, а Майя как раз сидит у окна, у неё там кровать, у окна, и ей всё прекрасно видно. Но она не смотрит, она зарывается головою в подушку, вздрагивает и не смотрит, и не потому, что ей стыдно и плохо смотреть в такой момент на красивый салют, совершенно не потому, а потому, что взрывы салюта ужасно похожи на настоящие взрывы, и никогда ведь нельзя быть уверенным, что каждый следующий - это именно салют, а не бомбы, которые так давно обещали. Ведь бомбы взрываются с тем же звуком, Майя слышала это в кино, с точно таким же звуком, как салют, взрываются бомбы, и каждый салютный взрыв может оказаться той самой бомбардировкой, которая начнётся через пять минут по словам американского президента, и Майя дико вздрагивает и не смотрит, она лежит, уткнувшись в подушку, одна в квартире, лежит и плачет, потому что очень очень очень боится войны.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject