neivid | Сытый конному не пеший

Девочки сидели в кругу и жалели Жозефа. Девочки были уже взрослые, но в больнице их по традиции называли "девочки".
Мы ведь даже не можем себе представить, как он страдает, - сказала одна.
На его фоне начинаешь понимать, как много нам дано, - сказала вторая.
Мы такие счастливые по сравнению с этой ходячей бездной горя, - сказала третья.

Они говорили, что после слов Жозефа "не поеду же я в Акапулько" им вдруг стало ясно, что сами-то они могут поехать в Акапулько. Что когда Жозеф спрашивает их "как было на море" - он имеет в виду "вы-то часто бываете на море". Что любое его слово - это лишь подтверждение извечной истины "лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным".
Девочки были относительно здоровы и относительно богаты. Жозеф был абсолютно болен и абсолютно беден. Жозеф лечился в психиатрической клинике уже восемнадцать лет, и проходил по категории "безнадежный". Девочки учились лечить таких, как Жозеф, и понимать "всю тяжесть его страданий", как говорила их преподавательница.

У Тимны было трое маленьких детей и муж-безработный. "По дороге сюда я заехала в парк, говорила Тимна, и мне там стало так хорошо, так спокойно... Вдруг все проблемы отступили и сделалось легко-легко. Я час бродила, разговаривала сама с собой, даже пела. А потом меня как ожгло: ведь Жозеф никогда не может поехать в парк! И ему никогда не бывает так спокойно...".

Нелли искала себе мужа - везде, где могла. Все окрестные мужчины не подходили на роль мужа Нелли, потому что Нелли была гораздо красивей и неизмеримо умнее, чем они. Нелли жила одна, все время с кем-то встречалась и половину учебных часов проводила в неясных мечтаниях. Дома она запирала дверь и плакала в подушку, вытирая слезы любимым меховым страусом. "Толко рядом с Жозефом я осознаю, как много мне дано, говорила Нелли. Я молода, здорова, у меня нет галлюцинаций и мне не надо пить таблетки, я могу работать и сама себя содержать, а Жозеф - что он может, бедняжка? Всю жизнь в больнице, всю жизнь...".

Инесса в основном молчала. У Инессы дома сидела парализованная мама, которую надо было кормить по часам: в десять часов вечера, в восемь часов утра, а потом - в три часа дня. Чтобы успеть домой к трем, Инесса должна была уходить с учебы ровно в два, и ни секундой позже - иначе она не успевала на автобус, который ходил раз в час. Инесса внимательно слушала других и серьезно кивала. "Бедный Жозеф, роняла она тихо, бедный-бедный Жозеф".

Девочки сидели в полутемной комнате психотерапии, прикрыв балконную дверь, чтобы их разговоры не слышали пациенты, гуляющие в больничном саду. Закончив обсуждение прошедшего дня, девочки синхронно встали и рассмеялись.

Тимна потянулась и достала ключи от машины. Блин, опять вечером надо в гараж: двигатель как стучал, так и стучит.
Нелли втянула живот и застегнула пояс на брюках. Красивый пояс был ей чуть-чуть мал, поэтому когда Нелли садилась, она незаметно расстегивала пояс.
Инесса взглянула на часы и нагнулась завязать шнурок. Мама просила купить спаржи, но времени на покупки уже не будет.

А за балконной дверью светилась новая весна. Расцвели розы, и группа пациентов во главе с суровой кастеляншей Любой занималась прополкой и удобрением. Ветер рвал свеже-зеленые листья и дергал розовые лепестки, они разлетались в разные стороны и только чудом удерживались на стебле. Летта тайком сорвала розу, спрятала ее за пазуху и теперь опускала нос в свое застоявшееся тепло и осторожно вдыхала нежный запах. Ронен подсмотрел, как Летта срывала розу, и теперь думал, как эту розу у Летты стащить. Иероним ныл, что, когда всем раздавали новые трусы, ему не хватило, и настаивал, чтобы Люба немедленно принесла ему три пары новых трусов.

В стороне от всех, на пригорке, сидел Жозеф. Он запрокинул голову к небу и за чем-то наблюдал - никто и никогда не мог точно сказать, за чем он наблюдает. Жозеф очень хорошо знал девочек и много с ними общался, он был в курсе их отношения к нему и от души забавлялся таким отношением. Девочки, как белки, бегали по своему кругу и только кудахтали "ах-ах, я вчера была в парке, я полчаса сидела на траве, я ходила к морю, я целый час была одна и свободна". Куры.

Жозеф был всегда один и всегда свободен. Он мог бы ходить к морю хоть каждый день, но море было ему не нужно: то чувство безграничной свободы, которое девочки искали и находили на пляже, Жозеф обретал, где хотел. Он валялся на земле и считал облака. Он курил без конца, или не курил совсем. Ему не нужно было ходить в парк, чтобы навещать природу: Жозеф сам был природой. Он был вне того замкнутого круга, который сжимал девочек, да и всех: его ничего не интересовало.

В свои "тихие" периоды Жозеф бродил, где хотел, смешил девочек и дразнил их "учителками", подолгу сидел без движения и иногда даже не вставал с постели. Это была свобода.

Когда наступал период буйства, Жозеф менялся: он ощущал, как за его спиной вырастают крылья и эти крылья несут его в небо. Много лет назад, впервые ощутив в себе крылья, Жозеф поджег дом, в котором его семья жила последние сорок лет: дом был старым и загорелся хорошо. Жозеф стоял вплотную к пламени, глядел на огонь и грел ладони. Он прекрасно знал, кто такой Нерон, и понимал, что Нерон не годится ему в подметки. Когда дом догорел, и Жозефу стало негде жить, он поселился в больнице. Здесь ему не давали ничего поджигать, но здесь можно было бить стекла в окнах, висеть на плотных занавесках и швырять посуду в смешно разбегающихся больных. Не слишком большое удовольствие, но из больницы можно было предусмотрительно выйти.

Жозеф раздевался догола, чтобы ничего не мешало крыльям, залезал на телеграфные столбы и мочился оттуда на глупых прохожих, дергавшихся, как паяцы. Он танцевал на крышах, бил и рвал все, что попадалось под руку и громко кричал, давая крыльям окрепнуть в звуке. Он был страшен, он вызывал громы и молнии, и один раз, когда яростный Жозеф прокричал "я хочу, чтоб пошел дождь!" - пошел дождь.

Девочки смотрели на небо и открывали зонтики. Жозеф стоял на крыше голый и плевал вниз.