Сказки наутро. Астения.

Чемберленис был молод, но болен.
Болезнь Чемберлениса была не опасна и не заразна.
Чемберленис просто не выносил громких звуков.

Более того - Чемберленис не выносил по возможности никаких звуков. От любых звуков ему делалось плохо и тошно, и хотелось удавиться, по-возможности быстро. В любой тишине Чемберленису было громко. В любой. Поэтому Чемберленис с детства не любил музыки. Никакой.

Работал Чемберленис ударником в джазовом оркестре.

Собственно, на этом можно было бы и закончить, но однажды друг Чемберлениса Рыпин спросил его: мужик, ну объясни, ну ты чего, ненормальный? Ну нафига изо всех сил хреначить по своим идиотским барабанам, каждый раз неделю минимум лежать потом больным в отключке, собирать осколки собственных нервов и чужих ушей практически с потолка, и всё равно этим регулярно заниматься? Ну нафига?!?

Смотри, мужик, ответил Чемберленис, ты ведь знаешь, я с детства не люблю музыки. Кроме того, ты в курсе, я не выношу громких звуков. Тихих звуков я тоже не очень выношу. А в любой тишине, мужик, есть звуки, запомни. В любой.

И вот, представь себе, сижу я за своими барабанами, долбаю по ним изо всех сил, я же еще соло часто делаю, один, все молчат, и я со своими барабанами, блин, на весь зал, от каждого удара подпрыгивает люстра, замнём, мужик, что я при этом чувствую, замнём, и я бью по своим барабанам, и тарелки звенят, и барабаны гудят, и литавры гремуче стонут, и стены уже плавятся от этого от всего, и гул стоит такой, что я вообще с трудом помню, где у меня голова - и я извлекаю из своей установки самый громкий удар, какой только могу, извлекаю, мужик, изо всех сил, уже сам не вижу, куда бью, но бью всё равно, и дробь такая, знаешь, быстрая и частая, и еще удар, и еще, и публика довольна, ей-то что, ей-то нормально, и я себе бью, сижу за установкой весь красивый блин такой, и бум, и бум, и бум, и тыгыдым, и на всё уже плевать, и последний дикий удар, хабббааах-ах-ахххх-ъъъ!

...и тишина.

Я поднимаю палочки, но не поднимаю головы. Люди видят, что уже всё, но ощущают, что как бы еще не все. Никто не шевелится. Никто ничего не говорит. Никто никуда не идёт. Всё молчат. Я молчу. Я держу палочки на весу и молчу. И все это видят, и молчат. Недолго. Несколько секунд.

И вот в эти несколько секунд, мужик, вокруг меня нет никаких звуков. Совсем никаких. В эти несколько секунд ничего не звучит нигде. В эти несколько секунд стоит не просто тишина, но настоящая тишина. Полная, как конец света, и исчерпывающая, как оргазм.

И сижу я в этой тишине, ни на кого не глядя, и ничего не помню, ничего не помню, но только знаю, что ни один человек во Вселенной, ни один знаменитый никто, ни один никакой пианист и ни один вообще человек, не был, не есть и не будет настолько всеобъемлюще счастлив.

Одна опечатка

Опять часы набирают скорость, опять заминка на слове "помнишь", опять какие-то летние лица смешиваются с зимним дымом. Давайте вызовем "Скорбную помощь", один звонок - и "Скорбная помощь" мчится по улицам ровно в полночь, со всем инструментом необходимым. Летят снежинки запретным низом, такая подпольная иллюминация: если чего-то хотеть однажды, когда-нибудь оно может сбыться. Если вы оформили вызов - не надо страдать и не надо бояться, всё будет так, как захочет каждый, всё будет так, как обычно снится. Вперёд становится самым полным, луна становится самой полной, любая дура становится полной (но это не лечится, как ни жаль), и выезжает "Скорбная помощь", один звонок - и "Скорбная помощь" летит по улицам: снова полночь, и снова кто-то звонит в печаль.

Опять кому-то желанно странное, опять кому-то странно желанное, опять кого-то взяли за горло, и не важно, кто именно - черт или Бог. И приходит помощь обетованная, четкая, быстрая и необманная, помощь, которая вонзает свёрла любой проблеме в бугристый бок. Кому-то хочется, чтобы любили, кого-то достали автомобили, кого-то бросили или забыли, а кого-то помнят, но лучше б не помнили - и "Скорбная помощь", глотая мили, едет навстречу из сонной были, а может, из небыли, или из пыли лепит куличики свежей полночи. Хотите булочку? Вот вам булочка. Хотите девочку? Вот вам девочка. Хотите плохого, хотите хорошего, хотите - заказывайте фрукт или овощ. По переулкам и переулочкам, чтобы кому-то полегче сделалось, чтобы кого-то спасти от прошлого, едет и едет "Скорбная помощь".

Не бывает мест, закрытых для скорби, не бывает мест, закрытых для боли, а значит - всюду, куда закажете, прибудет она, с инструментами разными. Могут опаздывать больницы и морги, может опаздывать директор в школе, может опаздывать всё остальное, "Скорбная помощь" никогда не опаздывает. Перемалываем каменное, переламываем стальное, перегибаем палку, перебарщиваем мастерски. Может ошибаться ледяное и пламенное, может ошибаться сапёр и Сталкер, вообще кто угодно иногда ошибается, "Скорбная помощь" - не ошибается. Первым министрам и первым чайникам, любым знаменитостям и людям без имени, мертвецу и кладбищенскому сторожу, всем, кто закажет, впадая в кому. Но только тем, кто вконец отчаялся, только тем, кто не может вынести, только тем, кто согласен на всё уже, только им, и никому другому.

Лепит и лепит свои лекарства, мажет и мажет своими мазями, проводит и проводит свои сеансы, и черт его знает, что еще там устраивает. Блаженных нищих сажает на царство, делает грязи любые - князями, поет псалмы, сочиняет стансы, и никакая скорбь перед ней не устаивает. Вы меня спросите: а что у них за занятия? Ну в чем заключается эта миссия света? Не может же быть, что вот просто выпроси - и будет тебе чтоугодная силища, и её получит любая сволочь? А я отвечаю: не имею понятия. Просто не знаю, откуда мне-то. Откуда мне-то, я ведь не с той стороны еще. Я-то ведь не "Скорбная помощь".

Но если снова поникли звёзды, и снова сложно дышать от сонмий каких-то чудищ и каких-то молний, и кто-то бредит, а кто-то судит - давайте вызовем "Скорбную помощь". Один звонок - и "Скорбная помощь" примчится по улицам ровно в полночь. И никто не узнает, что дальше будет.