Температура. Кашель. Чай.

Уют болезни возвращает в детство. В горле сидит клубок колючек, нос непроходим, как Альпы, мышцы ломит и ноет, голова болиииииит... "И заплати мне пять эре за то, что я соглашусь намотать на шею колючий шарф", требовал Карлсон. "Но у меня нет шарфа..." - отвечал Малыш. "Но это не значит, что я должен лишиться своих пяти эре!!!" - дулся Карлсон. И ему платили пять эре за колючий шарф, которого нет, и он глотал чудодейственную микстуру, и выздоравливал за пять минут, и бабушка закрывала книгу и гасила лампу. Спокойной ночи, моя радость. Моя тихоструйная реченька. Завтра тебе уже станет легче. Вот здесь, на стуле, я кладу конфету. Сегодня тебе ее еще нельзя, но завтра с утра уже будет можно. Спи спокойно.

Бабушка, завуч московской школы, педагог с сорокалетним стажем, говорившая на правильнейшем, изысканнейшем русском языке (они с дедушкой обращались друг к другу и ко мне "сделай одолжение, душа моя, передай мне масло..."), почему-то вместо "выключать свет" говорила "тушить огонь". Так, судя по всему, говорила ее мать, выросшая где-то за Уралом, так говорили у нее дома. Маленькая, я педантично поправляла "не тушить огонь, а выключать свет! огонь - в костре, в лампочке свет, а тушат вообще пожар!!!". Хорошо, хорошо, говорила бабушка. Ты права. Туши свет. То есть выключай огонь. Иди спать.

Уехав от бабушки в другую страну, я начала фанатично говорить "туши огонь" - потому, что так говорила бабушка. Каждый поворот выключателя возвращал меня туда, к ней. На дачу, где среди деревянных досок жили коварные Рвалли, вредные Вралли и благородные Стрелли. В городскую квартиру, где мы ходили гулять к Патриаршим прудам - место массового детского выгула, обрамлявшее пруды, называлось "сквер". Не двор, не парк, не сад, именно сквер. Это был единственный известные мне сквер (остальные - дворы, в крайнем случае - парки), и в нём гуляли, разумеется, скверные дети. Больную, меня гулять не водили, и я сидела на разложенном двуспальном диване и играла во что-то невнятное. Раскладывала какие-то фантики, придумывала сюжеты из жизни чайных ложек, выцарапывала ногтем на обоях фигурки ("Это - Рвалли, а это - Вралли... То есть нет, наоборот! Это - Вралли, а это - Рвалли. Смотри, они совсем-совсем разные!"), засыпала носом в дедушкину Большую Подушку (валяться на ней днем разрешалось только в дни болезни - считалось, что эта подушка Лучше Всех Остальных и исцеляет страждущих), просыпалась, ныла, теребила платок на шее и требовала любви и дружбы. Подходила бабушка, садилась рядом, читала, рассказывала, гладила по голове и говорила "реченька моя тихоструйная". Меня никто больше не называл Тихоструйной Реченькой - да и не такая уж я тихоструйная, если честно. Но бабушке виднее, кто я и что я. "Скажи мне ласковые слова!" - требовала я перед каждым сном. Реченькая моя тихоструйная, неслось из соседней комнаты, где горел ночник и бабушка с дедушкой традиционно читали в постели перед сном. Цветочек мой ясный, девочка моя прекрасная, котенок мой пушистый. Я бросала свое одинокое темное ложе и брела туда, на свет, к бабушке. Нахально влезала ей под бок и дышала в шею. Ты же больная, ужасалась бабушка, а пришла без тапок! Хочешь, я сейчас уйду и приду опять в тапках? Нет, нет, лежи, уже, лежи. А ты будешь еще читать? Нет, я уже дочитала, я тоже засыпаю. Туши огонь. Моё лучистое солнышко, мой светлый лучик. У меня горит голова и звон в ушах, я прижимаюсь носом к бабушкиной спине и узор на ночной рубашке вплывает в мой сон. Ночник гаснет, перед глазами прыгают раскаленные искры, а под ухом скрипит старый диван: это бабушка устраивается поудобнее и тихонько отодвигает меня подальше от края, чтобы я, не дай Бог, не свалилась во сне.

В детстве все вокруг болезней казалось само собой разумеющимся и привычным: молоко с мёдом на ночь, бесконечное "надень тапки!", дышать над паром вареной картошки (лукавить: сделать щелочку в полотенце и тайком дышать в сторону от парового облака, чтоб не так обжигало лицо и горло), мягкий пушистый платок на шее, чтение вслух, два одеяла (строгое "пропотей!"), приглушенные голоса в доме. Сейчас, заболевая, я сознательно прыгаю туда, в те приёмы и меры, и несказанно нежусь под потоком воспоминаний, пересекающимся с размягченной реальностью. Вчера я дышала "над картошкой" и ныла, что жарко. Дима подтыкал надо мной одеяльный купол и (он не бабушка, у него реакция поострее) следил, чтобы я дышала самым паром, а не в щелочку. На ночь мне сварили глинтвейн и я жаловалась, что он получился слишком пряным и что его невозможно пить. Дима предлагал мне пять эре за быстро выпитый глинтвейн, и даже принес откуда-то эти натуральные, шведские, пять эре. Я согласилась, но быстро выпить эту насыщенную специями лаву не смогла все равно, и разнылась, что не отдам пять эре, и что мне жарко и холодно одновременно, и что я хочу чая с лимоном, но лимона нет, а где мой лимон, и тогда дайте мне еще пять эре за то, что нет лимона, но у меня нет других пяти эре, есть десять агорот, хочешь, ну на что мне десять агорот, тогда давай я выпишу тебе чек, на сколько чек, как на сколько - на пять эре...

От душистого облака глинтвейна на глазах выступали слёзы, свет лампы сквозь них расплывался и делался колючим, как ёжики в горле, и где-то там, среди дрожащих лучей, сидела бабушка и расчесывала косу. У бабушки почти до самой смерти были роскошные рыжие волосы ниже пояса - я любила стоять на диване за ее спиной и играть с этими волосами. Однажды от моих игр волосы так запутались, что пришлось выстригать кусок - но бабушка все равно давала мне себя причесывать, только просила осторожно. Я закрываю глаза, протягиваю руку и нащупываю мягкую волнистую прядь. Перебираю пальцами, чуть тяну, сплетаю со своей рукой и осторожно укачиваю, как ребенка. Реченька моя тихоструйная. Рыжие нити текут вдоль моей ладони, омывают её, охватывают, льются дальше, дальше, и выливаются сквозь неплотно сомкнутые пальцы, и уносятся дальше, прочь, прочь, туда, где на волне тихоструйных речек сидят рыжеволосые русалки с высшим педагогическим образованием, где среди деревянных досок живут коварные Рвалли и благородные Стрелли, где гуляют скверные дети, где нельзя ходить без тапок, где шуршат старые газеты и щелкают дужки очков, где еще ничего не случилось и уже ничего не случится, где ничего не страшно, потому что горит ночник, вьются теплые рыжие пряди и на стуле лежит конфета.

Сегодня мне ее еще нельзя, но завтра с утра уже будет можно.

Для тех, кто.

УРА