Не смейся, мама! Здесь так душно...
Aug. 20th, 2004 11:22 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
neividНехорошо, конечно, смеяться над высказываниями ребёнка прямо в его присутствии - особенно если обстоятельства высказываний, с точки зрения ребёнка, вполне драматические. Но иногда очень трудно удержаться.
Сегодня вечером Мусяня сильно расшалилась. Носилась по всем комнатам за котом, визжала, смеялась, запрыгивала на диваны, валилась с них вниз, громко пела, никого не хотела слушать, короче, разошлась. В какой-то момент понимаю, что пора бы её успокоить слегка, потому что время - половина девятого вечера, к десяти надо бы уложиться, а хотя бы за час до сна неплохо бы вспомнить, где у ребёнка хоть какая-нибудь адекватность. А то добегается до слёз, а потом сама же будет страдать.
Прошу Диму посидеть с ней тихонечко пять минут, а я тем временем закончу какие-то свои занятия, и приду почитать детке книжку. То же самое объясняю детке: ты посиди с папой пять минут (пять минут, не час!), а я тут разберусь и приду тебе читать. Соглашается.
Через десять секунд прибегает ко мне в кабинет: всё? Нет, говорю, не всё. Я сама к тебе приду, не волнуйся.
Еще через двадцать секунд опять прибегает: всё? Да нет же, отвечаю, не всё! Я сама приду, говорю же, сама. Иди посиди с папой.
Еще через одну минуту... Заманала, короче. Тем не менее, каждый раз отвечаю одно и то же, хотя и всё менее и менее доброжелательно. На десятом приходе честно предупреждаю, что еще один приход - и уже не будет ни чтения, ни мамы, потому что мама озвереет, а чтение отменится. Уходит, недовольная.
Пристраивается рядом с папой и... старательно падает вниз на коленки из положения сидя. Вопит: мамочка, мне больно, пожалей!!! Слышу димины объяснения, что людей, падающих специально, чтобы их жалели, жалеть, в общем-то, нечего - но если она так хочет, то он, папа, её пожалеет, а маму лучше оставить в покое на обещанные пять минут, потому что мама - слышишь? - уже рычит.
Начинает старательно рыдать, сама себя заводя. Рыдает громко, снова валится на коленки, вопит, что у неё болят коленки, отказывается принять папину помощь, доводит папу до полного нежелания эту помощь оказывать, короче, работает изо всех сил. Под весь этот праздник жизни я, наконец, освобождаюсь и выхожу в салон. В салоне меня встречает в дупель зарёванный ребёнок и крайне недоумевающий отец. С момента моей просьбы дать мне ровно пять минут прошло не больше пяти минут. В чем, собственно, такая трагедия, понятно не вполне.
Муся, говорю я, серьёзно глядя в зарёванное личико, для начала пойди принеси носовой платок. Я не могу разговаривать с человеком, у которого капает одновременно из носа и из глаз.
Приносит. По дороге кое-как вытирается, во всяком случае, капает с неё уже меньше. Глядит на меня усталым взором трудоголика.
Ну что, спрашиваю, ты мне можешь теперь объяснить, что такого страшного у тебя случилось?
Глядит печально, всхлипывает носом, теребит в руках носовой платок и, глубоко вздохнув, убеждённо произносит:
- По-моему, меня пора укладывать.
Сегодня вечером Мусяня сильно расшалилась. Носилась по всем комнатам за котом, визжала, смеялась, запрыгивала на диваны, валилась с них вниз, громко пела, никого не хотела слушать, короче, разошлась. В какой-то момент понимаю, что пора бы её успокоить слегка, потому что время - половина девятого вечера, к десяти надо бы уложиться, а хотя бы за час до сна неплохо бы вспомнить, где у ребёнка хоть какая-нибудь адекватность. А то добегается до слёз, а потом сама же будет страдать.
Прошу Диму посидеть с ней тихонечко пять минут, а я тем временем закончу какие-то свои занятия, и приду почитать детке книжку. То же самое объясняю детке: ты посиди с папой пять минут (пять минут, не час!), а я тут разберусь и приду тебе читать. Соглашается.
Через десять секунд прибегает ко мне в кабинет: всё? Нет, говорю, не всё. Я сама к тебе приду, не волнуйся.
Еще через двадцать секунд опять прибегает: всё? Да нет же, отвечаю, не всё! Я сама приду, говорю же, сама. Иди посиди с папой.
Еще через одну минуту... Заманала, короче. Тем не менее, каждый раз отвечаю одно и то же, хотя и всё менее и менее доброжелательно. На десятом приходе честно предупреждаю, что еще один приход - и уже не будет ни чтения, ни мамы, потому что мама озвереет, а чтение отменится. Уходит, недовольная.
Пристраивается рядом с папой и... старательно падает вниз на коленки из положения сидя. Вопит: мамочка, мне больно, пожалей!!! Слышу димины объяснения, что людей, падающих специально, чтобы их жалели, жалеть, в общем-то, нечего - но если она так хочет, то он, папа, её пожалеет, а маму лучше оставить в покое на обещанные пять минут, потому что мама - слышишь? - уже рычит.
Начинает старательно рыдать, сама себя заводя. Рыдает громко, снова валится на коленки, вопит, что у неё болят коленки, отказывается принять папину помощь, доводит папу до полного нежелания эту помощь оказывать, короче, работает изо всех сил. Под весь этот праздник жизни я, наконец, освобождаюсь и выхожу в салон. В салоне меня встречает в дупель зарёванный ребёнок и крайне недоумевающий отец. С момента моей просьбы дать мне ровно пять минут прошло не больше пяти минут. В чем, собственно, такая трагедия, понятно не вполне.
Муся, говорю я, серьёзно глядя в зарёванное личико, для начала пойди принеси носовой платок. Я не могу разговаривать с человеком, у которого капает одновременно из носа и из глаз.
Приносит. По дороге кое-как вытирается, во всяком случае, капает с неё уже меньше. Глядит на меня усталым взором трудоголика.
Ну что, спрашиваю, ты мне можешь теперь объяснить, что такого страшного у тебя случилось?
Глядит печально, всхлипывает носом, теребит в руках носовой платок и, глубоко вздохнув, убеждённо произносит:
- По-моему, меня пора укладывать.
