Подорожник из Европы. Три.
Jul. 1st, 2004 02:10 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
neividСыр - это стремление молока к вечности.
Саша Фёдоров
Я обещала про кладбище, я напишу про кладбище. Единственно что - вряд ли это будет так же весело и лихо, как всё остальное, но, в конце концов, жизнь без контрастов - как много варенья, и всё без перца. В том плане, что быстро может надоесть.
Рассказывать, собственно, особо нечего - кроме того, что я очень устаю от людей. Называю я себя при этом мизантропом, но это не совсем верно: людей я люблю. Честно и нежно люблю. Но не подолгу и не подряд, плюс не всех, плюс с большими перерывами. Компании больше четырёх человек для меня именуются "слишком много" и не посещаются никогда, просто потому, что никакого настоящего общения в них, по моему ощущению, быть не может, а больше никакой причины встречаться с чужими людьми я не вижу. Разве что для встречи есть четкая и очень интересующая меня тема: концерт, лекция, семинар - тогда да, иногда. Но если четкой темы нет, то давайте нас будет максимум четверо. Если эти четверо - мои самые любимые, или очень мною желанные, то нас может быть шестеро. Всё. Иные количества для меня безнадёжно тяжелы. То есть я могу, нет-нет, если очень надо - я могу. И если я уже могу, то я даже могу получить удовольствие (потому что вообще предпочитаю получать удовольствие от всего, что делаю, а иначе не интересно). Но потом я буду долго обтекать, приходить в себя и лежать в отходняке. Я нисколько этим не бравирую, это, пожалуй, больше слабость, нежели сила, но лучше уж я буду встречаться с людьми по одному, с ярким удовольствием с ними общаться и с кайфом потакать своей слабости, нежели регулярно отлёживаться после преодоления ея. Так вот.
В свете всего вышеописанного такое развлечение, как поездка куда бы то ни было в тридцатьсемером, является для меня, скажем мягко, суровой школой жизни. Причем тридцать пять человек из тридцати шести моих спутников мною выбраны не были. Один - был, да, я за него в своё время вообще замуж вышла, но, к сожалению, он составлял меньшинство в этой группе. А за большинство я замуж абсолютно не выходила. Большинством были милые, славные, чудесные, совершенно чужие люди. С которыми мы целыми днями ездили вместе в одном автобусе, завтракали, обедали, ужинали, и бОльшую часть дня предавались разного рода заграничному разврату. Само по себе оно довольно мило, тем более, что - повторюсь - окружали нас в основном приятнейшие господа. Но примерно раза два в день, обычно в середине дня и ближе к вечеру, меня охватывало настолько сильная от коллективного экстаза усталость, что нам приходилось плевать на очередной культурный слой программы, сбегать на какую-нибудь близлежащую лужайку (благо, и в Венгрии, и в Словакии только плюнь - в лужайку попадёшь), и там валяться, жуя бутерброды и пялясь на облака. Через какое-то время я приходила в себя и заново обретала возможность, презрев свою хрупкую женскую психику, бодро жить среди людей - и мы возвращались, подозрительно довольные и шкодливо глядящие на экскурсовода, который с напряжением пытался понять: чем это мы там каждый раз занимаемся, что у нас опять такие довольные рожи???
В какой-то момент, окончательно околбасев от присутствия безжалостных других вокруг моей пушистой шкурки, я уговорила Диму свернуть с проторенной тропы и "побродить по деревне". Понятия не имею, что это была за деревня, я только знаю, что все осматривали какую-то крепость в двух оттуда шагах. Но я как раз поймала себя на мысли, что еще чуть-чуть - и я попрошу политического убежища в этой самой крепости, благо, по словам экскурсовода, там уже двести лет как никто не жил. Поэтому мы свернули в деревню - обычную. Жилую. Тихую. Горно-зелёную, как в сказке.
Дима тут же обнаружил, что именно с этих гор открывается о-бал-ден-ный вид на Бискайский залив (ну вру, вру, на какую-то долину, на самом деле), и категорически остановился "чуть-чуть поснимать". Прекрасно зная, чем является это его "чуть-чуть", я предложила компромисс: он остаётся со своим Бискайским заливом, а я иду шляться по деревне. Потом мы встречаемся, и идём пить пиво во-он в тот трактир.
Программа была с восторгом принята, Дима слился с фоном гор и дол, а я пошла шляться. Шлялась я недолго: за первым же поворотом меня поджидало кладбище.
В Израиле я на кладбище практически не хожу, хотя, к сожалению, надо было бы. Но мне это настолько тяжело, что я вот только-только в этом году начинаю собирать силы вообще об этом подумать, не говоря уже о туда пойти. А это словацкое кладбище, сельское, цветастое, кудрявое, славянское, было для меня почти нереальным. В цветах, в крестах, в тенях, в кружевах - у нас всё не так. А раз у нас всё не так, значит, сюда я могу. Для меня все эти розочки и рюшечки - достаточная декорация для возможности отрешения, хотя бы частичного. С другой же стороны - Бог-то везде один и тот же, и земля одна, и какая разница, у каких могил сидеть, если любимых душ всё равно ни в тех, ни в этих - нет?
На кладбище, куда я попала, аккуратно открыв запертую на крючок калитку, было потрясающе тихо и удивительно спокойно. До головной боли устав от людей настоящих, я с удовольствием пошла по дорожкам людей бывших. Бывшие люди источали полный покой и аромат пионов. Пионы цвели повсюду: на могилах, среди дорожек, просто посреди троп, везде. Меня обняло и погладило по голове, я явственно ощутила, что здесь меня никто не обидит, что здесь царит энергия другого рода, нежели та, от которой я устала, и именно она мне сейчас и хороша. Я не знаю, что такое "энергия смерти", но никакой такой энергии смерти я не ощутила. Только огромную силу, необъятную, тихую и готовую дать мне приют. "Ненадолго", уточнила я суеверно. Ненадолго, согласилась сила.
Словацкие крестьяне лежали в могилах семьями. "Семья" по-словацки, как я догадалась, будет "родина". Родина такая-то, родина сякая-то. Если не вся родина - то обязательно муж с женой, жена - под той же фамилией, только с окончанием "ова", и рядом, в скобках - фамилия девичья. Годы жизни все солидные: подолгу жили крестьяне в этой деревне. Родился в 1890, умер в 1982. Жена родилась в 1903, умерла в 1992. Родина такая-то: 1830 год рождения, 1856 год рождения, 1898 год рождения. Никаких горьких промежутков между двумя датами в пять-шесть лет (или я их интуитивно избегала? не знаю), никаких неожиданностей. Родился в прошлом веке, умер в следующем. Родился в начале века, умер в конце. Родилась в конце века, и еще не умерла... что? Ах да, это же я.
Устав ходить и мысленно извинившись, присела на краешек какой-то плиты. Фамилию посмотрела, но забыла. Какой-то муж, какая-то жена. Всё обычно, всё хорошо. Время жить и время умирать, почему нет? Пионы, жасмин, трава, цветы, пчёлы, мёд. Если надо мной будут так жужжать, я тоже согласна так лежать. Но надо мной так жужжать не будут: во-первых, я еще жива, а во-вторых, достаточно во-первых. Пионы клонили тяжёлые головы мне на колени. Жасмин подумал, и уронил лепесток. Пролетела пчела. Рыжие полосы легли на плечи: садилось солнце.
Я редко пишу стихи какому-то конкретному месту, практически никогда. Но иногда бывает. Как-то это было очень естественно: сидеть там, шевеля губами, и легонько трогать горячей щекой прохладную макушку стоящего у лица пиона. У меня получилось то, что получилось, я негромко напела это тем, кто всё равно не мог меня услышать, поблагодарила, встала и ушла. Заперла за собой на крючок калитку и успела проводить взглядом заходящее солнце. Оно неспешно валилось за горы, и зелень гор, подзолоченная его светом, отливала прозрачным, как крылья тех, кто так усердно жужжит здесь над всеми нами.
бесцветной маргариткой городскою
неслышно между вами прохожу:
я не нарушу вашего покоя,
я только тихо рядом посижу.
я ведь не знаю, грустно или сладко
вам здесь лежать, в пионовых тисках:
я варвар, я монгол, я азиатка,
я к вам пришла из очень далека.
из той страны, где каменные плиты
накрыли тех, с кем нынче рядом вы -
про вас нигде не сказано "убиты",
про нас нигде не сказано "мертвы".
у нас на сад могилы не похожи,
у нас цветов не вырастишь для тех,
кто, как и вы, не крикнет: эй, прохожий!
сюда пришел ты для каких утех?
и я молчу. мне странно и печально,
что только с вами прохожу туда,
где так боюсь увидеть я случайно
свой силуэт у входа в никуда.
а спящих вас тревогой не обидеть -
я тихий час сижу, заворожён:
ведь я в гостях. и не боюсь увидеть
своё лицо на камне на чужом.
Саша Фёдоров
Я обещала про кладбище, я напишу про кладбище. Единственно что - вряд ли это будет так же весело и лихо, как всё остальное, но, в конце концов, жизнь без контрастов - как много варенья, и всё без перца. В том плане, что быстро может надоесть.
Рассказывать, собственно, особо нечего - кроме того, что я очень устаю от людей. Называю я себя при этом мизантропом, но это не совсем верно: людей я люблю. Честно и нежно люблю. Но не подолгу и не подряд, плюс не всех, плюс с большими перерывами. Компании больше четырёх человек для меня именуются "слишком много" и не посещаются никогда, просто потому, что никакого настоящего общения в них, по моему ощущению, быть не может, а больше никакой причины встречаться с чужими людьми я не вижу. Разве что для встречи есть четкая и очень интересующая меня тема: концерт, лекция, семинар - тогда да, иногда. Но если четкой темы нет, то давайте нас будет максимум четверо. Если эти четверо - мои самые любимые, или очень мною желанные, то нас может быть шестеро. Всё. Иные количества для меня безнадёжно тяжелы. То есть я могу, нет-нет, если очень надо - я могу. И если я уже могу, то я даже могу получить удовольствие (потому что вообще предпочитаю получать удовольствие от всего, что делаю, а иначе не интересно). Но потом я буду долго обтекать, приходить в себя и лежать в отходняке. Я нисколько этим не бравирую, это, пожалуй, больше слабость, нежели сила, но лучше уж я буду встречаться с людьми по одному, с ярким удовольствием с ними общаться и с кайфом потакать своей слабости, нежели регулярно отлёживаться после преодоления ея. Так вот.
В свете всего вышеописанного такое развлечение, как поездка куда бы то ни было в тридцатьсемером, является для меня, скажем мягко, суровой школой жизни. Причем тридцать пять человек из тридцати шести моих спутников мною выбраны не были. Один - был, да, я за него в своё время вообще замуж вышла, но, к сожалению, он составлял меньшинство в этой группе. А за большинство я замуж абсолютно не выходила. Большинством были милые, славные, чудесные, совершенно чужие люди. С которыми мы целыми днями ездили вместе в одном автобусе, завтракали, обедали, ужинали, и бОльшую часть дня предавались разного рода заграничному разврату. Само по себе оно довольно мило, тем более, что - повторюсь - окружали нас в основном приятнейшие господа. Но примерно раза два в день, обычно в середине дня и ближе к вечеру, меня охватывало настолько сильная от коллективного экстаза усталость, что нам приходилось плевать на очередной культурный слой программы, сбегать на какую-нибудь близлежащую лужайку (благо, и в Венгрии, и в Словакии только плюнь - в лужайку попадёшь), и там валяться, жуя бутерброды и пялясь на облака. Через какое-то время я приходила в себя и заново обретала возможность, презрев свою хрупкую женскую психику, бодро жить среди людей - и мы возвращались, подозрительно довольные и шкодливо глядящие на экскурсовода, который с напряжением пытался понять: чем это мы там каждый раз занимаемся, что у нас опять такие довольные рожи???
В какой-то момент, окончательно околбасев от присутствия безжалостных других вокруг моей пушистой шкурки, я уговорила Диму свернуть с проторенной тропы и "побродить по деревне". Понятия не имею, что это была за деревня, я только знаю, что все осматривали какую-то крепость в двух оттуда шагах. Но я как раз поймала себя на мысли, что еще чуть-чуть - и я попрошу политического убежища в этой самой крепости, благо, по словам экскурсовода, там уже двести лет как никто не жил. Поэтому мы свернули в деревню - обычную. Жилую. Тихую. Горно-зелёную, как в сказке.
Дима тут же обнаружил, что именно с этих гор открывается о-бал-ден-ный вид на Бискайский залив (ну вру, вру, на какую-то долину, на самом деле), и категорически остановился "чуть-чуть поснимать". Прекрасно зная, чем является это его "чуть-чуть", я предложила компромисс: он остаётся со своим Бискайским заливом, а я иду шляться по деревне. Потом мы встречаемся, и идём пить пиво во-он в тот трактир.
Программа была с восторгом принята, Дима слился с фоном гор и дол, а я пошла шляться. Шлялась я недолго: за первым же поворотом меня поджидало кладбище.
В Израиле я на кладбище практически не хожу, хотя, к сожалению, надо было бы. Но мне это настолько тяжело, что я вот только-только в этом году начинаю собирать силы вообще об этом подумать, не говоря уже о туда пойти. А это словацкое кладбище, сельское, цветастое, кудрявое, славянское, было для меня почти нереальным. В цветах, в крестах, в тенях, в кружевах - у нас всё не так. А раз у нас всё не так, значит, сюда я могу. Для меня все эти розочки и рюшечки - достаточная декорация для возможности отрешения, хотя бы частичного. С другой же стороны - Бог-то везде один и тот же, и земля одна, и какая разница, у каких могил сидеть, если любимых душ всё равно ни в тех, ни в этих - нет?
На кладбище, куда я попала, аккуратно открыв запертую на крючок калитку, было потрясающе тихо и удивительно спокойно. До головной боли устав от людей настоящих, я с удовольствием пошла по дорожкам людей бывших. Бывшие люди источали полный покой и аромат пионов. Пионы цвели повсюду: на могилах, среди дорожек, просто посреди троп, везде. Меня обняло и погладило по голове, я явственно ощутила, что здесь меня никто не обидит, что здесь царит энергия другого рода, нежели та, от которой я устала, и именно она мне сейчас и хороша. Я не знаю, что такое "энергия смерти", но никакой такой энергии смерти я не ощутила. Только огромную силу, необъятную, тихую и готовую дать мне приют. "Ненадолго", уточнила я суеверно. Ненадолго, согласилась сила.
Словацкие крестьяне лежали в могилах семьями. "Семья" по-словацки, как я догадалась, будет "родина". Родина такая-то, родина сякая-то. Если не вся родина - то обязательно муж с женой, жена - под той же фамилией, только с окончанием "ова", и рядом, в скобках - фамилия девичья. Годы жизни все солидные: подолгу жили крестьяне в этой деревне. Родился в 1890, умер в 1982. Жена родилась в 1903, умерла в 1992. Родина такая-то: 1830 год рождения, 1856 год рождения, 1898 год рождения. Никаких горьких промежутков между двумя датами в пять-шесть лет (или я их интуитивно избегала? не знаю), никаких неожиданностей. Родился в прошлом веке, умер в следующем. Родился в начале века, умер в конце. Родилась в конце века, и еще не умерла... что? Ах да, это же я.
Устав ходить и мысленно извинившись, присела на краешек какой-то плиты. Фамилию посмотрела, но забыла. Какой-то муж, какая-то жена. Всё обычно, всё хорошо. Время жить и время умирать, почему нет? Пионы, жасмин, трава, цветы, пчёлы, мёд. Если надо мной будут так жужжать, я тоже согласна так лежать. Но надо мной так жужжать не будут: во-первых, я еще жива, а во-вторых, достаточно во-первых. Пионы клонили тяжёлые головы мне на колени. Жасмин подумал, и уронил лепесток. Пролетела пчела. Рыжие полосы легли на плечи: садилось солнце.
Я редко пишу стихи какому-то конкретному месту, практически никогда. Но иногда бывает. Как-то это было очень естественно: сидеть там, шевеля губами, и легонько трогать горячей щекой прохладную макушку стоящего у лица пиона. У меня получилось то, что получилось, я негромко напела это тем, кто всё равно не мог меня услышать, поблагодарила, встала и ушла. Заперла за собой на крючок калитку и успела проводить взглядом заходящее солнце. Оно неспешно валилось за горы, и зелень гор, подзолоченная его светом, отливала прозрачным, как крылья тех, кто так усердно жужжит здесь над всеми нами.
бесцветной маргариткой городскою
неслышно между вами прохожу:
я не нарушу вашего покоя,
я только тихо рядом посижу.
я ведь не знаю, грустно или сладко
вам здесь лежать, в пионовых тисках:
я варвар, я монгол, я азиатка,
я к вам пришла из очень далека.
из той страны, где каменные плиты
накрыли тех, с кем нынче рядом вы -
про вас нигде не сказано "убиты",
про нас нигде не сказано "мертвы".
у нас на сад могилы не похожи,
у нас цветов не вырастишь для тех,
кто, как и вы, не крикнет: эй, прохожий!
сюда пришел ты для каких утех?
и я молчу. мне странно и печально,
что только с вами прохожу туда,
где так боюсь увидеть я случайно
свой силуэт у входа в никуда.
а спящих вас тревогой не обидеть -
я тихий час сижу, заворожён:
ведь я в гостях. и не боюсь увидеть
своё лицо на камне на чужом.
