neivid: (Default)
Выскочила на улицу в одном носке, показалось, сирена. А это сосед машину чинит. Звук совсем не похож, а руки теперь дрожат.
Но я поеду, нет причины не ехать.
Сажусь в машину, завожу мотор. Выходя, не сказала детям, как сильно я их люблю. Но я люблю не только детей. Обзванивать всех перед каждым выходом? А если я выхожу из дома дважды в день? А если трижды? (А если на третий раз я забуду тетю Таню?) Я уже говорила детям «люблю» сегодня утром. Вспомнят, если что.
Надела серые брюки. В юбке лежать на земле неудобно, в любимых белых штанах на асфальте – не вариант. Сто пятьдесят километров. Асфальта. Сколько же раз придется лежать?
Впрочем, часть дороги я еду по территориям, а там лучше продолжать ехать под сирену, чем лечь на дорогу напротив арабской деревни. Ракета либо попадет, либо нет, а жители окрестных деревень уже смотрят в окна. Не надо подавать им идей.

Значит, так. Сначала еду, не останавливаясь, потом въезжаю в город и там уже, если что, останавливаюсь, потом проезжаю Иерусалим и продолжаю в центр (в центре стреляют чаще), но там такое движение, что выйти из машины и лечь на землю выглядит просто коллективным аттракционом. Никогда не видела толпу, лежащую на асфальте. Должно быть, величественное зрелище. Может, зря я не надела белые штаны?
Машина – защита, домик на колесах. Как его оставить под вой сирены, чтобы носом уткнуться в пыль? Но в машине бензин. Был домик, будет гриль. Лучше в пыль, даже в белом.
Солнце шпарит, освещая движущиеся цели. В темноте почему-то менее страшно. Я так и не перевела настенные часы. Каждый день думала «сегодня переведу», а сегодня подумала – может, не переводить? Еще чуть-чуть, и кончится, наконец, это бесконечное летнее время.
Ладно, хватит. Выезжаю. Давай.

* * *

Сейчас мне еще не очень страшно. Вот в семнадцать лет я гуляла с мальчиком (я тогда все время гуляла с каким-нибудь мальчиком), мы шли по улице и вдруг услышали выстрелы. Вообще-то я не должна была сразу понять, что это именно выстрелы: домашняя девочка, музыкальное образование, оружие видела только в вестернах. Но как-то догадалась. По улице бежал террорист и шпарил очередями по прохожим. Мы оказались в самом конце той улицы и успели спрятаться в булочную. Туда набилась куча народу, все загораживали всех и в толпе было как-то спокойней. Потом с воем поехали «Скорые» и полиция, он кого-то ранил (а кого-то даже убил, но это мы узнали только потом), улицу перекрыли, мне надо было домой, но домой не пускали, всех загнали в полицейский участок и мы там долго сидели, слушая новости и поглядывая на часы. Вдруг стало понятно, откуда берутся новости. Какую-то женщину ранило в ногу, врачи перевязывали ее и на пол натекла лужа крови. Женщина попросила воды, я ей принесла. А родители дома все пропустили, они считали, что в хорошей компании со мной ничего не случится, а про стрельбу узнали только на следующий день.

Но страшнее всего мне было все-таки не тогда.

Взрыв автобуса в Иерусалиме, напротив моего дома, я проспала. Мы тогда только поженились, поэтому в семь утра я никак не могла проснуться. Как потом прокомментировала подруга, видно, была хорошая ночь. Ну да.

* * *

Еду по территориям, слушаю классическую музыку. На территориях иногда бросают камни. Тоже приятно, особенно когда параллельно гудят сирены. Мне друг вчера сюжет предложил: представь себе, говорит. Едешь ты, а с обочин арабы бросают камни. Тут сирена. Ты останавливаешься, выбегаешь, мчишься в бомбоубежище, арабы бегут туда же, вы вместе пережидаете тревогу (десять минут от последнего «бум!» и можно выходить), прислушиваетесь к взрывам, успокаиваете друг друга. Потом все выходят, ты садишься в машину, арабы возвращаются на обочину, ты едешь дальше, они бросают камни. Гармония налицо.

Кстати, когда камни действительно бросили в нашу машину, все было так быстро, что страх не успел проснуться. Нам разбили лобовое стекло и покорежили бок. Когда я увидела, как его покорежили, мне стало как-то не по себе. Но тогда-то уже чего. Машину чинили бесплатно, за счет то ли Министерства Обороны, то ли Службы тыла. Все тогда смеялись: надо было сказать, что у нас был новый «Бентли», а старой «Даяцу» он стал под давлением обстоятельств. Под таким давлением еще и не так постареешь. Между прочим, это был мой день рожденья.

Все, проехала территории. Обошлось. Еду по Иерусалиму, смотрю: тут, если что, можно лечь под стену. Там есть хорошее место у остановки, здесь вплотную к дороге дом. Вон бежит мускулистый парень в спортивной форме, ему за землю лечь ничего не стоит, заодно отожмется пару раз. А вот бабушка с палочкой – это проблема. Бабушка ляжет, потом не встанет, ее, конечно, поднимут, но если сирен будет две-три подряд? Хотя между ними можно вообще не вставать. И ей, и всем. Заодно отожмемся пару раз.

* * *

Была еще та неделя в Сдероте, помнишь? Я преподавала на армейских курсах, а тем летом (снова лето!) как раз начались массивные обстрелы юга. В Сдерот прилетало пять-шесть «Кассамов» с утра, два-три днем и еще сколько-то вечером. Я не считала.

Сирены тогда не выли, а вместо этого приятный женский голос на всю округу говорил специальный пароль: «Красная заря». Представляешь? Нежно так, по полям: «Красная заря, красная заря, красная заря». В шесть утра. Значит – обстрел. Я пулей выскакивала из-под одеяла и бежала к двери. Почему-то казалось, у двери лучше. Хотя до летящих «Касамов» там было – как от плиты до холодильника, поэтому указания служба тыла давала минимальные: «оставаться под крышей». То есть номинально можно было вообще не просыпаться. У меня тогда все время голова болела от этой «Красной зари».

Кстати, о красной заре. Заря на иврите – Шахар, а еще это красивое женское имя. И одна маленькая девочка с юга, по имени Шахар, пожаловалась в службу тыла, что ее задразнили. Служба тыла почесала в затылке и пароль поменяли. С того момента по полям Сдерота неслись другие позывные: «Красный цвет».

Сейчас так и называют воздушную тревогу, по всей стране. Хорошо, что сменили пароль, а то была бы бедная Шахар. Впрочем, она уже выросла. Должно быть, в армии теперь.

* * *

Выехала на скоростное шоссе, межгород. Тут, если что, ложиться советуют в канаву. Только где я возьму канаву на скоростном шоссе? Обочины с двух сторон, сплошной асфальт. За ограждением, правда, поля, но там такие колючки, что если упасть, никакой ракеты уже не надо. О, а тут скала вдоль дороги. Под скалой лежать хорошо, она прикроет - если только находится с правильной стороны, я вечно путаю стороны света. Но нас тут довольно много, не все же путают. Кто-нибудь сообразит.

Смешно. Тот случай, когда я сильнее всего боялась, не был связан с войной.

Мы тогда жили в высотном здании, на девятнадцатом этаже. А я училась на втором курсе и всюду опаздывала. Не потому, что жила на девятнадцатом этаже - в здании было несколько лифтов и спуститься сверху занимало пару минут. Просто так получалось.
И была у меня приятельница Лиат, светлая голова, гордость курса. Мы с ней почему-то дружили, хотя по всем канонам были не должны: Лиат была педантична, аккуратна и безупречна, по ее конспектам отличники проверяли лектора. Ее дедушка был немецким переселенцем, а папа – зубным врачом. К ней я пыталась опаздывать поменьше, но это мало помогало. И Лиат вечно злилась на меня.
(Смотри, какая собака в машине едет смешная. Интересно, а собаку как на землю класть? Она же большая! Вдруг убежит?)
Перед каким-то важным экзаменом я взяла у Лиат конспекты лекций. И поклялась вернуть за неделю до экзамена, к часу дня. В час Лиат собиралась выйти из общежития и поехать на неделю домой, готовиться к экзамену. Автобусы в ту элитную дыру, где жили ее родители, ходили раз в три часа, поэтому опаздывать на эту встречу было никак нельзя. К тому же, Лиат мои опоздания уже достали, и я понимала – еще один раз, и будет «бум!» почище «Скада» (под «Скадами» мы все сидели во время войны в Персидском заливе, за пару лет до того).
Ехать мне было около получаса, я вышла за сорок пять минут. Выскочила на лестничную клетку и наткнулась на симпатичного охранника. Который сообщил мне, что в здании пожар.

Одновременно погас свет и отключили лифты. По коридорам ходили охранники и ногами стучали в двери.

Моя мама была еще в квартире. Я побежала к ней, она мгновенно и без паники собралась (военное детство не забывается) и мы отправились по коридору к пожарной лестнице. Ты помнишь, да, что это девятнадцатый этаж.
Пожарная лестница была не очень широкой, а спуститься по ней одновременно пытались довольно много людей. Охранники продолжали ходить и стучаться в двери, в проходе возник небольшой затор. И тут мама вспомнила, что в доме остался Шимшон.

Шимшон был нашим соседом, бывшим оперным тенором восьмидесяти лет. Он обладал обаятельной улыбкой, сияющей лысиной, легким характером, совершенно не знал иврита и был практически глухим. Мама сообразила, что Шимшон не услышит стука в дверь, не поймет слова «пожар» и вообще, скорее всего, не обратит внимания на происходящее. Он редко выходил из дома.

Мама развернулась и побежала вытаскивать Шимшона. Я побежала за ней. Длинный темный коридор, охранники ушли, жители все на лестнице. Из сбивчивых объяснений я поняла одно: горит на нижних этажах. То есть, когда мы все спустимся, еще неизвестно, удастся ли выйти наружу – и, если да, то как.

Я уже говорила, что Шимшон почти не слышал? Мама дергала дверь, била ее, кричала «Шимшон!» и «Пожар!», было ясно, что она не уйдет до тех пор, пока бывший оперный тенор не проснется.
А я стояла в другом конце коридора.
Мне хотелось сбежать бегом по ступенькам эти девятнадцать этажей, и уже увидеть огонь там, внизу, и уже сгореть в нем к чертовой матери, только бы кончился этот кошмар. Или выпрыгнуть в окно, улететь, разбиться, невозможно, не могу.

Я знала, что мама права. Нельзя оставить старого человека, здание в двадцать один этаж не рухнет в одну минуту, мы успеем, мы уведем Шимшона, все будет хорошо. К маме надо подойти. Помочь ей стучать, поддержать, быть рядом, вообще быть человеком. Я ненавидела себя за трусость и диким усилием не давала себе сорваться и убежать. Но подойти поближе не могла.

Вот эти минуты, знаешь. Когда меня разрывало не только от страха, но и от сознания, что я трус и сволочь – и я ничего не могла при этом сделать. Вот это был мой самый страшный в жизни страх.

В конце концов, мама достучалась и докричалась, ей открыл заспанный Шимшон и, улыбаясь, пригласил на чай. В две фразы мама довела до его сознания, что чая не будет, иначе будет шашлык. Вытащила Шимшона, прямо в пижаме (он порывался надеть костюм и галстук, «там люди, неудобно!», но это мама пресекла с решимостью, которую трудно ожидать от такой интеллигентной женщины), и, схватив под руку, потащила к лестнице.
Шимшон шел небыстро. Мама шла с ним, подталкивая по мере сил. А я бежала впереди, каждые пару секунд возвращаясь и убегая снова.

На лестнице все еще было довольно людно. Шли старики, дети, все те, кто двигался небыстро, как и мы. Колеблющаяся волна текла вниз, хватаясь за перила – в темноте ступеней не разглядеть.
С каждым этажом становилось жарче. Аварийное освещение мигало красным. Шимшон, вздыхая, переживал, что не взял с собой ордена – а вдруг они сгорят? Мама успокаивала его, что, даже если разрушится мебель, ордена не сгорят и мы их найдем. Шимшон спускался ступенька за ступенькой, аккуратно переставляя ноги в резиновых шлепанцах. Вслед за ним шла пожилая женщина с совсем старенькой мамой, и та негромко рассказывала, как они пережили блокаду Ленинграда.

Я шла рядом со своими, странно успокоенная. Мне было восемнадцать лет. Я думала - не могут сразу погибнуть столько людей.

Внизу оказалось очень тепло, очень светло и неожиданно спокойно. Нас встретили деловые пожарные и по рукам передали на выход. Десять секунд после того, как все спустились, мы были уже на улице. В самом центре города.
Мама – в бархатных тапках и с пакетом документов в руке.
Я – полностью одетая, с проездным и сумкой.
И Шимшон в пижаме.
Сбоку телевидение снимало репортаж для новостей.

- Ну, все, - сказала мама, - мы здесь посидим на скамейке, а ты езжай.

И тут меня как молния ударила: Лиат!!! Два часа дня! Ее уникальный автобус уехал полчаса назад. Она по-прежнему ждет, потому что не может уехать без конспектов. И на этот раз точно меня убьет.

(Мобильных телефонов тогда еще не было, телефона в общежитии не было тоже).

Я рванула к автобусной остановке. Доехала за рекордные двадцать минут, которые уже никого не спасали, добежала до общежития и, тяжело дыша, влетела на третий этаж.
В холле, рядом с огромным собранным рюкзаком, спиной сидела Лиат. Она даже не обернулась на громкий топот. Я обошла ее по кругу и во мраке глубокого осуждения нашла недружелюбное лицо.
- Лиат, - сказала я, тяжело дыша. – Ты не поверишь, что у меня случилось.
- Что на этот раз? - она упорно смотрела в другую сторону.
- Нет, ты правда не поверишь, - заторопилась я, в кои-то веки обретя убедительную причину. – У нас был пожар!
Лиат подняла бровь. Весь ее вид выражал сомнение в наличии пожара, уважительных причин и моей минимальной совести. Но я выложила последний козырь:
- Лиат. Там было телевидение. Ты знаешь, где я живу. Проверь сегодня вечером в новостях.

Лиат тоже было восемнадцать лет. Слово «новости» оказало на нее магическое действие: она развернулась, смахнула в рюкзак конспекты и с жаром начала расспрашивать, что сгорело и кто из телеведущих вел репортаж. Тут я мало чем могла ей помочь, потому что, во-первых, не знала этих ведущих по именам, а во-вторых, так торопилась, что просто не посмотрела, кто и что там ведет. Но я разукрасила рассказ подробностями о спуске с девятнадцати этажей, о повышающейся с каждым этажом температуре и о том, как пожарные передавали нас из рук в руки. Лиат переживала, ужасалась и полностью меня простила. Мы провели в оживленной беседе еще два часа, после чего она уехала на своем следующем автобусе.
А я поехала домой. Пожар к тому моменту потушили - горел, как выяснилось, только подвал. Мама с Шимшоном сидели у нас и пили чай. Ордена уцелели – да вообще все уцелело, там, как я теперь понимаю, было больше паники, чем беды.
Зато с тех пор я знаю, как выглядит мой самый страшный страх. Это когда стоишь, разрываясь, между людьми, которых не можешь бросить, и ужасом, который не дает тебе остаться.

Когда должна была родиться Муся, я из-за того случая сильно переживала: ведь ребенка, если что-то случается, надо закрыть собой. А вдруг я не сумею? Вдруг меня охватит тот самый ужас, я замешкаюсь – и мой ребенок это заметит? Вдруг я не смогу ее закрыть?

А после выяснилось, что это несуществующий вопрос. Ребенка, если ему угрожает опасность, просто невозможно не заслонить. Единственное, что ты в этом случае хочешь – накрыть его собой, и это единственное, что тебя хоть как-то успокоит. Там просто нет вариантов, оказывается. Окончательно я это выяснила, когда в машину, ехавшую перед нами, бросили бутылку с зажигательной смесью.

Впрочем, тогда они ни в кого не попали, ни в ту машину, ни в нас. А больше такого при детях у нас не случалось. Так что все хорошо.

* * *

Ну, вот я и доехала, спасибо тебе. За всю дорогу не было ни одной сирены. Радио говорит, она была в Иерусалиме, но после того, как я из него уехала, и в центре тоже была, но я уже проехала дальше. Повезло.

А теперь мне пора по делам. Вечером обратно поеду - но вечером легче, потому что темно и не жарко. Без раскаленного солнца в макушку как-то легче лежать на дороге. Даже в белых штанах.
neivid: (спокойный)
Война продолжается, страхи никуда не делись, продолжаем быть собой.
Сегодня примерно в 22:00 на Девятом Канале я буду танцевать канкан говорить о страхах в целом, уже не только детских. Снова прямой эфир - но, вроде бы, чуть более длинный, чем прошлый. Поэтому я подумала вот что.
Если у вас есть вопросы или темы, о которых вам интересно послушать, напишите их здесь. Я не обещаю, что отвечу в эфире на все и напрямую, но постараюсь затронуть, что смогу. Комментарии скринятся, поэтому кто автор вопроса или темы,увижу только я.
Если будет что-то, о чем я не сумею или не успею сказать, постараюсь ответить потом, в комментариях.

Онлайн (то работает, то не работает) - вот здесь: http://9tv.co.il/video/israel.html

Спасибо всем, кто до сих пор ура.

UPD. На что-то удалось ответить в эфире, на что-то нет, в любом случае - я напрямую ответила ниже на все вопросы, и ответы не заскринены. Чтобы не раскрывать авторов, сам вопрос продублирован в ответе.
neivid: (козырной)
Для тех, кто спрашивал: моя статья "Не бойся, я с тобой" на иврите: http://www.ynet.co.il/articles/0,7340,L-4543079,00.html .

Насчет ракет и всего остального. Когда Германия в пух и пыль обыгрывала Бразилию в полуфинале, при счете 7:0 (7:1 там стало на девяностой минуте - немецкий вратарь ушел курить) возникла возможность восьмого гола. В результате не получилось, мяч промахнулся мимо ворот. Но в тот момент, когда потенциальный восьмой гол летел по небу, комментатор с какой-то неожиданной человечностью спросил: "Может, хватит?..."

А во время финала три игрока из сборной Аргентины были обуты в розовые и голубые кроссовки. В смысле, один розовый и один голубой. Да, на том же самом человеке. Сначала я увидела одного такого человека и подумала, что у меня галлюцинации на нервной почве, потом заметила еще одного и решила, что у них там одна пара на двоих, но потом появился третий. Хорошо, когда в мире есть стабильность, вот что я хочу сказать.
neivid: (спокойный)
И еще раз о войне и детских страхах. Какая-то слишком актуальная стала тема.
Сегодня я буду говорить об этом на Девятом канале, в передаче "От шабата до шабата".
Сама передача идет с 21:00 до 23:00, а я там буду недолго, в какой-то момент.
(А могу и вовсе там не оказаться, телевизор - такое дело, не любая домомучительница в него залезет. Но вроде запланировано, что да).

Если вас интересует эта тема, а материала статьи не хватило, попробуйте послушать передачу. Если все равно останутся вопросы, напишите мне их сюда, я постараюсь ответить.

Онлайн передачу, вроде бы, можно смотреть вот здесь: http://9tv.co.il/video/israel.html
neivid: (спокойный)
Дело в том, что Рина, хозяйка лавки… Злой она не была. И даже жадной не была – точнее, была, но не в этом дело. Просто Рина считала, что так и надо. Вот как она делает – так и надо делать, а все, кто делает иначе – дураки.

Так говорила Мушка. А Хатули спорила, что человек не может считать себя хорошим, будучи плохим. Есть в жизни какие-то незыблемые вещи. Мушка, подпрыгивая, возражала – разве можно жить, считая, что ты плохой?
В этом году Хатули здорово вытянулась, у нее отросли длиннющие руки и ноги, и маленькая Мушка теперь была ей до плеча. Зато у Мушки за лето прибавилось веснушек, а еще она научилась плавать на спине.
Рину обе терпеть не могли. Но только в Рининой лавке можно было купить мороженое, конфеты, фрукты и все прочее, без чего невозможно представить себе каникулы. Да и вообще жизнь, если честно. Поэтому Мушка и Хатули злились, ходили в лавку и по дороге обсуждали Рину. Им все казалось, будет легче, если они ее поймут.

Сама-то Рина прекрасно все понимала: два пишем, три в уме. Если буханка хлеба и банка сметаны стоят двенадцать шекелей, надо сказать: пятнадцать. Получить двадцатку и дать три шекеля сдачи. Дурак возьмет их и уйдет, наглый спросит: чего это вдруг? Наглому, но глупому можно сказать – на вот, в счете, посмотри! Наглый, но глупый посмотри, возьмет три шекеля и тоже уйдет. Ни черта не понимают все равно.
Есть еще наглые и умные. Те начинают нудно выяснять: а почему семь за хлеб да пять за сметану вышло пятнадцать? А почему с двадцати сдача только три? А как это у вас получается вообще? Таким Рина с презрительным видом швыряла монетки: удавись. Четыре шекеля. Или даже пять. Наглые и умные уходили с победным видом. А вот тем, кто и дальше приставал: почему это пять, когда полагается восемь? – она делала такое лицо, что сразу становилось ясно: перед ней человек, способный задерживать очередь ради двух шекелей. Профессор, между прочим, английской литературы. Не стыдно, профессор? Рады, что выучились считать?

Профессором английской литературы был, между прочим, Хатулин папа. Он пригибался на входе в лавку, быстро и не глядя набирал что нужно, сразу знал, сколько ему полагается сдачи, и спокойно ждал этой сдачи, даже если Рина выдавала ее в три приема. Когда у тебя рост два метра, довольно легко чего-то ждать. Ты просто молча смотришь сверху.
А папа Мушки требовал у Рины счет и проверял цену каждой вещи, складывая все на маленьком калькуляторе. Показывал Рине конечную цифру и вслух пересчитывал сдачу. Рина довольно быстро перестала его обсчитывать.
В общем, папам было полегче. Но что делать, если хочется мороженого? Нельзя же каждый раз просить какого-нибудь папу сбегать в магазин. Точнее, как говорила Хатули, «просить-то можно, только папы не пойдут».

До того раза, когда Рина на них наорала, все еще было ничего. Они приходили, выбирали свое мороженое, а денег нарочно брали в обрез, поэтому и обсчитать их было довольно сложно. Все знали, сколько стоит вафельный конус с орехами и шоколадный стаканчик с сиропом: семь и семь. Даем десятку и пятерку, шекель сдачи. Даже если Рина забывала этот шекель, можно жить.
А тут у Рины, видимо, было плохое настроение. То ли ее опять из-за двух шекелей пристыдил профессор какой-нибудь литературы, а может, просто из-за жары. Когда Мушка и Хатули стояли возле полок с конфетами и совершенно спокойно, заметим, обсуждали, брать упаковку карамели или лучше пару шоколадок, Рина неожиданно повернулась и как заорет на весь магазин. Что хватит уже вопить у нее над ухом, что после таких конфеты и пропадают, и что если тебе что-нибудь нужно, то бери, а если ничего, то и нечего заходить. Все обернулись и на них посмотрели, а Рина стала тыкать пальцем – вот, мол, до чего доводит чрезмерное увлечение английской литературой. Мушке смутно показалось, что она как раз ее папу имела в виду, который не имел отношения к английской литературе, зато довольно громко разговаривал, когда проверял свой счет на глазах у всех. Но это Мушке уже потом показалось, а в тот момент ей показалось, что так стыдно им не было ни разу в жизни.
«Тебе не показалось, - сказала на это потом Хатули, - так стыдно нам и правда не было ни разу в жизни».
Мушка тогда рыдала в кустах за магазином, а Хатули размахивала руками и строила планы мести. Мы, говорила Хатули, подкинем ей бомбу! Или две! Или нет, мы напишем письмо: «В магазине заложена бомба» и вызовем полицию! Или просто вызовем полицию, и скажем… скажем…
- Ничего мы не скажем, - ответила зареванная Мушка. – Она и дальше будет такой же ужасной, и никто ей не сделает ничего.
Лицо у Мушки от слез распухло и покраснело, веснушки выступили еще сильнее, волосы растрепались, и вся она выглядела совершенно горестно. Поэтому они и прятались в кустах, а то бы все соседи пришли спасать бедную маленькую Мушку. И неизвестно, чем бы это кончилось - не обвинила бы их Рина, к примеру, что они украли из кассы все чеки за июль.
- Думаешь, она и это может? – с сомнением спросила Мушка, переставая плакать.
- Может, - уверенно кивнула Хатули. – Потому что она не-по-ря-доч-на-я.

Мушкин папа, когда ему все рассказали, бросился в лавку - отрывать Рине голову. Ну или наорать на нее, да так, чтобы она после этого уже никогда не повышала голос. Но его отговорила Мушкина мама. Она сказала, что тут нужно бороться умом, а не силой. И что Рина, в конечном итоге, вредит себе сама.

Вот эту фразу, про «вредит себе сама», Мушка с Хатули запомнили хорошо. Еще мама велела им в лавку больше не ходить, а конфеты и прочие радости пообещала привозить из города. Насчет конфет из города они, конечно, согласились, а про Рину и все остальное задумались. Как сказала Хатули, «надо же как-то дальше жить».

Подождали пару недель и снова стали бывать в лавке. Сначала тихо появлялась высокая Хатули в тонких очках, вежливо здоровалась и проходила к супам и крупам. Рина ей даже не кивала, она мало с кем здоровалась вообще. Через пять минут заходила золотистая курносая Мушка. Улыбалась солнечно (Рина в ответ, конечно, не улыбалась) и шла в противоположный конец магазина, где йогурты стоят. Хатули обычно брала гречку или пшенку, а Мушка – баночку сметаны. Платили без сдачи, точно помня, что сколько стоит. И уходили, ничего не говоря.

Впрочем, Рина на них внимания не обращала. У Рины в это время началась другая напасть: она стала находить под полками фантики. И не просто фантик-другой, как иногда бывало, а по пять, по шесть оберток от самых лучших конфет. Конфеты продавались на развес, лежали прямо перед кассой. А фантики появлялись в самых разных концах магазина. То валялись под ящиком с помидорами, то неожиданно подмигивали Рине с хлебной полки, один раз обертка из-под шоколадки с малиной оказалась в консервном ряду. При том, что шоколадку с малиной, самую дорогую из шоколадок, в этот день, кажется, никто не покупал.

Рина устроила допрос своей дочери Лауре, которая днем заменяла ее у кассы, но Лаура клялась, что ничего не знает. Конфеты Лаура и так ела без ограничений, и фантики оставляла точно не она. Рина перестала выходить на обеденный перерыв, поставила возле конфет большое зеркало и следила за ними, не отрываясь. Дети в эти дни ходили в лавку как к себе домой: Рина смотрела только на конфеты. Давид Лифшиц клялся, что за два дня стянул тогда четыре дыни сорта «канталупа», шариковый дезодорант, банку меда, пакет орехов и зачем-то старые грабли, которые Рина забыла в углу, убирая склад. Впрочем, Давид давно подворовывал в лавке.

Мушка и Хатули продолжали аккуратно приходить и покупать то йогурт, то пакетик соды. Рина на них внимания не обращала, она и думать забыла про таких неважных персон. В среду обертка от шарика с кокосом обнаружилась прямо у входа. Рина вышла на тропу войны.

Для начала, она просто закрыла конфетную стойку. Убрала лотки, а сами конфеты в мешках поставила на склад. Когда на следующий день серебряная фольга с печатью «Альпийского шоколада» оказалась между бутылками кока-колы, стало ясно: воруют именно со склада. Рина обновила сигнализацию, уплатив за срочность двойную цену, начала запирать склад на кодовый замок и вообще убрала сладости из ассортимента. Оставила только кукурузные хлопья и диетический сок «Здоровый друг» в картонных упаковках. Четыре обертки из-под шоколадных вафель обнаружились непосредственно под этими упаковками.

Рина начала по вечерам обыскивать магазин и нашла немало сюрпризов: незамеченных ранее фантиков, заткнутых туда и сюда, монеток, потерянных (или тоже украденных?) в разное время, и даже записку: «Сдохни, дура!», которую, впрочем, написал ее собственный сын Амаль и адресовал своей сестре Лауре, не разрешившей ему стащить коробку леденцов. Амаля Рина узнала по почерку и дома был скандал, но к нашей истории он отношения не имеет.

Фантики от нелегально съеденных конфет продолжали появляться. Рина устала их считать, устала следить за дверью склада, устала вообще от всего и даже, говорят, перестала обсчитывать покупателей. Этого наверняка не установили, но, когда папа Мушки в очередной раз достал калькулятор, он был приятно удивлен.

Кончилось тем, что Рина повесила на дверях объявление: «Детям вход воспрещен». Это в поселке-то, где основные покупки вечно делают старшие дочери и сыновья! Возмущенные дети толклись какое-то время у входа, Давид Лифшиц привел отца (Шауль Лифшиц был секретарем поселкового комитета, что не мешало Давиду быть главой поселковой шпаны), старший Лифшиц закрылся с Риной наедине и через какое-то время объявление «Детям вход воспрещен» исчезло. Вместе с ним исчезла и Рина, оставив лавку на Лауру с мужем и уехав, как говорили, «поправить здоровье» куда-то к родне.

Здоровье Рины, впрочем, быстро поправилось, и она вернулась. Конфеты Лаура поставила на место, она теперь часто сидела на кассе и, вроде, никого не обсчитывала. Сама Рина по-прежнему считала «три пишем, два в уме», но, так как половину времени ее заменяла Лаура, это уже было можно пережить. Мушка и Хатули ходили в лавку только в Лаурино дежурство, не с утра. Да, и фантики перестали появляться – Мушка сказала «хватит».

Но один маленький фантик, от карамели «Бон-при», Хатули все-таки еще протащила в лавку (что-то вроде прощального алиби: карамель «Бон-при» у Рины не продавали). Но это прошло без внимания, потому что все в поселке были слишком заняты размышлениями, кто же у Рины конфеты воровал. В результате решили, что это был Давид Лифшиц, хотя сам Давид к тому моменту уже призвался в разведку, поэтому все это добавило малую толику славы к его репутации, и больше ничего.

Конечно, на самом деле тут были виноваты не только Мушка и Хатули. Фантик-другой обязательно приносила Мушкина мама, заходя за молоком. Фольгу от белой шоколадки на самую верхнюю полку положил Хатулин папа (Рина его так и не нашла). Папа Мушки, под прикрытием своего калькулятора, умудрился засунуть фантик от трюфеля прямо за кассу. Мама Хатули аккуратно вкладывала пустые пачки от вафель между пачками вафель. Потому что, говорила, хоть какой-то порядок должен быть.

А сладости от всех этих бесконечных фантиков в обеих семьях потом еще долго ели и никак не могли доесть. В конце концов, из остатков собрали посылку и передали Давиду в армию. И подписали: «От коллег».
neivid: (лукавый)
Две недели назад у нас с дуэтом Менделевых был концерт в Тель-Авиве - они, как обычно, пели, я читала. Концерт проходил в рамках проекта "Концерт на троих", которую организует в клубе "КакТус" Элла Брин.
Объявления я не давала, мне сказали, что там своя публика, зал небольшой и мест может не хватить. И я у себя я про тот концерт не стала упоминать. А потом жалела (хотя мест и правда было впритык). Потому что получился отличный концерт, удивительно теплый и какой-то правильный, с ощущением "мы здесь не случайно все собрались". Концерты бывают разные и люди приходят разные, и неизменно возникает душевное тепло. Но этот "Кактус" я запомню надолго. Текилу они там, что ли, подмешивают в питьевой фонтанчик? Или стены ею моют, я не знаю. Было ощущение, что я просто пришла домой - и все получалось как нужно и как должно.

(Здесь внимательный читатель сделает вывод, что у меня дома стены моют текилой, но это неправильный вывод).

А теперь у нас будет следующий концерт, в литературном клубе "Иерусалимского журнала". Иерусалима я, если честно, побаиваюсь. Он строгий, взыскательный, я читала там тексты со сцены много раз и каждый раз особым образом выстраивалась внутри. Но одновременно я очень люблю читать в Иерусалиме - особый город, что ни говори.

22 июня
Иерусалим
ул. Яффо 34, Дом Ури-Цви Гринберга
19:30

Билеты на входе.

Приходите, кто не боится Иерусалима (нет, не то), не пьет текилу (тоже не то), не был на прошлом концерте (тем более не то), интересуется тем, что мы делаем (о!) и хочет нас послушать.

banner_mendelev_jer1
neivid: (Default)
Два, три, четыре, выдох, два, три, четыре, вдох. Два, три, четыре, выдох, два, три, четыре, вдох. Вдох-вдох-вдох-вдох, выдох-выдох-выдох-выдох. Тропа, малинник, забор, поворот. Километр до дома, скрипнет калитка, холодный душ, горячий чай. Лёля, творог, кроссворд, отдыхать. Юрий Алексеевич бежал равномерно, слегка покачиваясь, и мысли сами выстраивались в шеренги. Вдох-вдох-вдох-вдох, выдох-выдох-выдох-выдох. Вот и дома, калитку смазать вечером не забыть.

За калиткой стоял незнакомый мужик и не спеша ел малину. Малина у Лёли была отменная, сортовая, каждая ягода с китайское яблоко величиной. Соседка Клавдия ночей не спала. Леля ей предлагала отросток - спасибо, говорит, у меня своя. Ну, своя так своя, только такой малины, как у Лели, ни у кого в садоводстве нет.
Мужик ел малину с явным удовольствием, даже, кажется, улыбаясь. Вблизи стало видно, что он совсем еще молодой, тощий парень в потертых джинсах. На черной майке надпись - две буквы, Б и Г. Бог, что ли, какой?
Юрий Алексеевич вбежал в калитку и остановился, выравнивая дыхание. Достал из кармана чистый белый платок, вытер лоб и строго взглянул на пришельца.
- Слушаю вас, молодой человек.
Молодой человек дожевал очередную ягоду.
- Здравствуйте, Юрий Алексеевич.
- Мы знакомы?
Парень вытер кисти рук об штаны и вылез из малинника на дорожку, выложенную красной кирпичной ёлочкой. Горстку ягод он прихватил с собой и теперь доедал их, по одной закидывая в рот. Юрий Алексеевич откашлялся и ухоженным пальцем пригладил усы.
- Пока еще нет, - сообщил пришелец, весело разглядывая Юрия Алексеевича. Будто решая: взять его в магазине подержанных мужчин в неплохом состоянии, или найти другого, без морщин под глазами и близорукости минус три?
Юрий Алексеевич напрягся и покраснел. Леля всегда говорила: «Раздражительность – единственный Юриков недостаток. Такое счастье! А то с его сплошными достоинствами невозможно было бы жить».
- Так в чем же дело? Говорите быстрее, пожалуйста. Мне нужно в душ.
«И прекратите истреблять мою малину, гнусный тип». Но не показывать же себя крохобором, малины он пожалел. Хотя вторгаться в частное пространство, ей-богу, нахальство. Выгнать к чертовой бабушке, но вдруг это племянник кого-нибудь из друзей? К Леле вечно приезжали чьи-то племянники в гости.
Парень будто услышал – во всяком случае, перестал жевать. В ладони у него оставалась последняя ягода, налитая румяным соком.
- Хотите? – он протянул раскрытую ладонь.
- Сразу после бега есть нельзя, - строго ответил Юрий Алексеевич и снова пригладил усы.
Парень пожал плечами и сам доел малину, со вкусом разжевав и проглотив.
- Зря вы так, Юрий Алексеевич. Бегать и осенью можно, а малина скоро пройдет.
Леля всегда говорила: «терпеть Юрик умеет, только когда хочет в туалет». Позвать ее, что ли, сюда.
- Да кто вы, черт побери?
Нахальный гость подошел поближе, зачем-то оглянулся в сторону дома и сообщил негромко:
- Я - ваш сын.
Юрий Алексеевич вытянул шею и отступил на шаг назад. Его голос сразу стал на октаву выше.
- Юноша, мой единственный сын Кирилл погиб четыре года и два месяца назад. Вам должно быть стыдно устраивать розыгрыши немолодому человеку. Уходите.
Он развернулся на дорожке и быстро направился к дому.
- А вы вспомните, Юрий Алексеевич, - сказал парень спокойно, будто собеседник по-прежнему стоял к нему лицом. – Давным-давно, задолго до Кирилла. Разве не было ничего?
В голове скользнула дикая мысль: «Лиза?», но он ее немедленно отогнал. Что за глупость.
Все-таки повернулся и посмотрел на парня.
- Как зовут вашу мать?
- Неужели вы сами не помните? – удивился парень. – Такие вещи обычно не забывают. Вы же видите, сколько мне лет.
- Я понятия не имею, сколько вам лет. Мне до этого нет никакого дела. Зачем вы вообще пришли?
Парень пожал плечами.
- Просто так. Познакомиться.
Он сорвал еще одну малину, сунул в рот и исчез из сада, скачком одолев невысокий забор.

* * *
- Рыжик, ты после обеда никого не видела в саду?
Гладко причесанный после душа, в чистой футболке и свежих домашних брюках, Юрий Алексеевич сидел за столом и ел домашний творог со смородиной. Перед ним лежала свернутая вечерняя газета.
- Да я не выходила особо, - Леля отняла от губ кружку с черным чаем. – Кого ты встретил?
- Какого-то парня. Нахала. Не знаю, как объяснить. Я сначала подумал, что это кто-то из твоих.
Леля легко улыбнулась, не отводя от мужа обеспокоенных глаз.
- Ясное дело. Раз нахал, значит, мой.
- Да нет, малыш, я не это хотел сказать, - он накрыл ухоженной ладонью ее веснушчатую руку. – Ты прости, я чего-то…
- Встретил нахала и растерялся, - понимающе кивнула Леля. – Что он тебе сказал?
- Что он – мой сын.
Лелины светлые брови взметнулись вверх.
- Боже мой. Он… знает? Про Кирюшу?
- Знает, - признался Юрий Алексеевич. - Я ему сказал.
Леля отвернулась к плите и какое-то время помешивала картошку.
- И что он ответил?
- Нес какую-то чушь. Предлагал вспомнить, как зовут его маму, угадывая, сколько ему лет.
- И сколько же ему лет? – мягко спросила Леля. Юрий Алексеевич вспыхнул. Леля дотянулась через стол и потрепала его по плечу. – Юрик, да не нервничай ты так. Мы же знаем, что никого у нас, к сожалению, нет.
На плите, коротко свистнув, зашелся паром чайник. Юрий Алексеевич ловил ложкой последнюю смородинку в творожной каше.
- Верно, - сказал он медленно, будто через силу. – Никого, к сожалению, нет.

* * *
На следующий день поехали к Кирюше. Леля взяла с собой тряпок, веник и мелочи для старух, а Юрий Алексеевич срезал свежие цветы. В четыре руки нарезали бутербродов, помыли фрукты. Леля предложила нарвать малины, но Юрий Алексеевич отказался наотрез, неожиданно резко, как редко говорил с женой. Потом отошел, извинился, Леля погладила его по щеке и отправила бриться. Чисто выбритый, с подправленными усами и пахнущий одеколоном, он почувствовал себя немного уверенней. Но, когда шел за Лелей к электричке, замедлял шаги и как-то странно оглядывался на кусты.

В электричке назойливо пахло куревом и пивом, а у Кирюши было тихо и зелено, как в лесу. Над его лицом, играя тенями, склонялся высокий клен, и Юрию Алексеевичу показалось, что сын печален.
- Что случилось, малыш? – спросил он негромко. – Что-то не так?
С Кирюшей часто бывало «не так». Он ничего не читал, еле-еле тянул английский, а к математичке на поклон Леля ходила раз в месяц, как на службу. Математичка уважала Лелю и Юрия Алексеевича, поэтому в четверти у Кирюши каждый раз появлялась тройка. Хотя, откровенно говоря, на тройку он не тянул. Но каждый раз обещал исправиться, не вдаваясь, что именно собирается исправлять.
Юрий Алексеевич злился, читал нотации и стихи «Не позволяй душе лениться», а Кирюша беззлобно отругивался и лез обниматься, балбес. С ним невозможно было поссориться, он совсем не умел сердиться. Любил валяться на крыше и смотреть на облака, любил носиться на велике и на коньках, любил помогать Леле и даже сам вызывался мыть посуду, если она ее вытирала и они болтали о чем-нибудь.
Он и погиб-то беззлобно, случайно, без умысла с чьей-либо стороны. Шел зимним вечером с катка, перебегал дорогу на повороте, там вроде есть переход, но в темноте не видно, машина даже успела затормозить, но ее занесло, Кирюшу бросило на обочину и приложило головой об камень. Если бы камень был не там, если бы машина проехала минутой позже, если бы он не пошел в тот вечер на каток…

Вымыли памятник, вымели мусор, протерли скамейку. Леля достала бутерброды, поставила на салфетку термос с чаем. Разрезала на три части яблоко – с той яблони, кривой и старой, на которой Кирюша любил сидеть. Дольку положили для Кирюши, дольку протянула мужу, третью взяла себе. Спиртного они не пили.
- Ну, давай, сынок, - Юрий Алексеевич неловко поднял яблочную дольку. – За тебя.
Они жевали яблоко, запивая чаем. Леля поправила цветы.
- Помнишь, когда он пошел в первый класс, там тоже были георгины. У меня в тот год не было своих, мне Клавдия дала. Красивый, пышный такой букет, Кирюшка назвал его «лохматый».
Юрий Алексеевич оживился:
- А помнишь, что было потом? Учительница на него за что-то накричала, Кирюшка к ней после этого подошел и говорит так серьезно: «Раз ты меня не любишь, отдай мой букет!».
Учительница ему попалась неплохая. Она засмеялась: «Ну что ты, я очень тебя люблю». И он ей ответил, как отпуская грехи: «Тогда оставь цветы себе на память».
- Оставь цветы себе на память, - Леля допила свой чай и сидела, прямая, глядя на памятник. Ей Кирюша светло улыбался из-под теней.

Ночью Юрию Алексеевичу не спалось. Он дважды вставал пить воду, шуршал газетой, включил было лампу и тут же выключил, когда заворочалась Леля. Но она все равно проснулась. Приподнялась на кровати, сонная и смешная в просторной ночной рубашке.
- Юрик… Ты чего?
- Лелька, - сказал он вдруг свистящим шепотом. – Мы с тобой думаем, что никого у нас больше нету. А вдруг… Есть?
- Господи, Юрик, - Леля села, накинув халат. – Я и сама была бы рада. Но откуда есть-то, а?
Она сдвинула брови и вдруг тихонько охнула, схватив мужа за руки.
- Ты думаешь… Лиза? Может такое быть?
Юрий Алексеевич поднес ее руку к губам и поцеловал.
- Нет, Леличка. Такого быть не может. Ты права, родная, давай-ка спать.
Он снял с жены халат и аккуратно повесил на спинку кресла, расправив рукава. Выключил лампу, завернулся в свой край одеяла и затих.

* * *
В первый раз Юрик увидел Лизу возле цирка. Он шел с семинара по плановой экономике и тащил черный кожаный портфель, как и подобает молодому перспективному экономисту. И тут ему под ноги упала девушка в длинной полосатой юбке.
Молодой перспективный экономист обалдело подал ей руку, она вскочила, не опираясь на нее, и спросила:
– Инка, почему мы упали? Чего случилось вдруг?
Только тут он заметил еще и длинную угловатую Инку.
- Я споткнулась, - ответила она, отряхивая ладони. – Меня вот он напугал.
Юрик смутился и от этого занервничал.
- А нечего валяться где попало, - наставительно сказал он Инке. – Я же мог на нее наступить!
Тут девушка в полосатой юбке, казалось, впервые увидела его и улыбнулась.
- Красивый портфель.
Это звучало как приглашение рассмотреть ее получше.
- Красивая юбка.
Хозяйка юбки оказалась маленькой и крепкой, как каучуковая куколка, с густой каштановой челкой. Инка дернула ее за руку.
- Лиза, еще раз будем залезать?
Юрик покрутил головой. Ему ужасно не хотелось уходить.
- А куда вы, собственно, залезали?
- А вон туда, в окно, - охотно показала Лиза и деловито уточнила, - второго этажа.
- Второго этажа? – ужаснулся Юрик. - Вы что, хотите ограбить цирк?
Девушки быстро переглянулись, и Инка сказала:
- Ну вот что, молодой человек. Вам пора, вас, наверное, дома заждались. А мы тут будем продолжать… грабить цирк.
- Не надо продолжать грабить цирк, - жалобно сказал Юрик. И неожиданно добавил: - Во всяком случае, без меня.
Он взглядом измерил Инку и уже почти без стеснения добавил:
- Я же все равно немного выше. Давайте, помогу?
- Не надо, - сказала Инка.
- Давайте, - сказала Лиза.
Юрик поставил портфель на землю и засучил рукава.
- Значит, так. Я ставлю ногу вон туда, вы, - он показал на Лизу, - забираетесь мне на спину, затем я подсаживаю вас на карниз, а она, - тут кивок подбородком достался Инке, - страхует снизу. Потом я подтянусь до карниза на руках, и оттуда мы…
Тут он остановился. Уж больно странно смотрели на него девушки.
- Погодите, - восхищенным шепотом спросила Лиза. – Вы что, на самом деле решили, что мы хотим ограбить цирк?..

* * *
Им тогда дали задание в театральной студии: наблюдать за спонтанными реакциями людей. Другие студийцы ходили в кино и в театр, стояли в длинных очередях или часами ездили на метро. А Лиза подговорила Инку одеться поярче, залезла ей на плечи (благо, разница в росте позволяла) и в таком виде они прохаживались по центру.
- Некоторые крутят пальцами у виска, - восторженно рассказывала Лиза, быстро перебирая ногами рядом с высоким Юриком, - некоторые свистят, кто-то сердито кричит, кто-то хлопает, парни знакомиться предлагают, только мы не за этим, вы понимаете, да? Мы хотели привлечь внимание, а дальше наблюдать.
Юрик понимал. Он собирался потратить в кафе последний рубль, он не успел позвонить домой и мама, наверное, волновалась, он одной рукой держал свой портфель и пеструю Лизину сумку, а другую подставил так, чтобы Лиза могла опираться при ходьбе. Только она не опиралась, а размахивала руками, поддерживая разговор и задевая прохожих. Ей, чтобы привлечь внимание, необязательно было лезть на чужие плечи.
Он начал встречать Лизу из института и носить за ней стопки библиотечных книг. Было странно представлять её будущим педагогом (педагоги, кажется, серьезные взрослые люди, а не легкомысленные девчонки, падающие вам под ноги), но очень быстро Юрик перестал что-либо представлять. Просто, как приклеенный, везде ходил за Лизой.

Маму она насторожила. Когда он как-то в дождь зазвал её домой, мама позвала его в комнату и прикрыла дверь.
- Юрий, - строго спросила она. – Ты уверен?
- Да, - ответил он. – А что?
- Ты же видишь, - сказала мама, - она совсем без головы. Может сделать все, что угодно. Придумать, устроить, соврать.
То, что Лиза может соврать, Юрик знал. Лиза врала, как дышала: про все. Могла сказать, что только что встретила лошадь, и в доказательство привести синяк, который у нее остался, когда она от удивления лбом ударилась о столб. Через два дня выяснялось, что синяк ей поставил отчим, пытаясь поздней ночью не впустить домой, еще через день синяк являлся свидетельством драки с незнакомой девушкой, ревновавшей Лизу к актеру Тихонову, последнюю открытку с которым обе пытались купить в киоске. Юрик никогда не знал, что у нее на самом деле на уме.
- Мама, это неправда! Лиза ни с кем не гуляет, я бы знал!
- Да какое «гуляет», - мама устало махнула рукой, – я не про эту вашу ерунду. Она же может с кем попало связаться, ты что, не понимаешь ничего?
С кем может связаться Лиза? У нее всегда была куча приятелей – из театральной студии, из института, даже из-за границы кое-кто, она рассказывала, как знакомилась с иностранцами возле гостиниц (в тот раз, слава богу, не залезая никому на плечи) – чтобы попрактиковаться в языке. Но причем тут он?
В тот вечер мама ничего больше не объяснила, и он долго ехал с Лизой до ее станции метро, а потом обратно до своей. Попытался еще раз объясниться с мамой, но у мамы болела голова и она легла.

А через неделю его вызвали в институтский партком, где с ним почему-то захотели поговорить сразу двое товарищей, странно похожих между собой. Первый представился Иваном Борисовичем, второй – Иваном Ивановичем.
- Вы же знаете, Юрий Алексеевич, - доверительно сказал Иван Иванович, - какая в наше время сложная политическая обстановка. Американские шпионы не дремлют, ищут наши слабые места! И нам, Юрий Алексеевич, нужна ваша помощь.
Юрик смотрел, не моргая. Какие американские шпионы?
Тут вступил Иван Борисович.
- Нам известно, что вы в последнее время много общаетесь с Елизаветой Николаевной Нечаевой.
Он даже не сразу понял, о ком это. Не знал, что Лиза – Николаевна. Но кивнул.
- Елизавета Николаевна – хорошая девушка, активная комсомолка. Но она неразборчива в людях. Среди ее знакомых есть не очень активные комсомольцы, даже вообще не комсомольцы! – Иван Борисович сокрушенно покачал головой.
«Вообще не комсомольцем» был, конечно, дворник-физик Безручко – бывший студент физмата, выгнанный из института за какие-то «голоса». Безручко уже пару лет подметал асфальт и у него в подсобке вечно торчали студийцы. Юрик туда не ходил.
- Мы вам даем партийное задание, Юрий Алексеевич, - снова вступил Иван Иванович неожиданно мягким тоном. – Побудьте, пожалуйста, Лизиным настоящим другом.
- Да я и так… - растерялся Юрик. – Конечно, я ее друг!
- Вы будете с ней общаться, как обычно, - опять вступил Иван Борисович. – А раз в две недели – по вторникам вам удобно? – встречаться с нами и рассказывать, как она живет. С кем встречается, кто к ней ходит, что говорит. Нам нужна полная картины жизни вашей Лизы, Юрий Алексеевич. Все ее идеологические ошибки. Тогда мы, все вместе, сумеем ее спасти.
Только тут Юрик понял. Они хотят, чтобы он доносил им на Лизу! Гулял по городу, слушал ее болтовню, провожал домой – и бежал к этим одинаковым Иванам, выдавать им все ее тайны. Чтобы потом они посадили ее в тюрьму.
От возмущения у него на секунду, кажется, остановилось сердце. А следом, сразу, от ужаса. Дед был расстрелян в сорок седьмом, бабушка с теткой только пять лет спустя вернулись из ссылки, мама редко рассказывала об этом, но всегда говорила: против власти идти смертельно, это власть убийц. Не вздумай, Юрик, вмешиваться в такие вещи.
Если он откажется доносить на Лизу, его могут исключить из института и он станет дворником, как Безручко. Мама этого точно не переживет. Его могут даже посадить в тюрьму! А следом маму. Как посадили когда-то бабушку, из-за деда. Теперь времена, конечно, другие, но как говорила мама, «волк даже в овечьей шкуре ест овец».
Внутри у Юрика будто столкнулись два товарных вагона. Он мимоходом успел удивиться, что устоял на ногах. А в следующую секунду услышал собственный голос:
- Я бы рад помочь, Иван Иванович… и Борисович, то есть Иван Борисович и Иван Иванович. Честное слово. Но дело в том, что мы с Елизаветой Николаевной больше не встречаемся. Мы расстались.
- Ай-ай-ай, - сокрушенно покачал головой Иван Иванович (или Иван Борисович? Юрик почти перестал их различать). – Как же так? Вроде были такими друзьями… Что же вас разлучило?
В голове метались обрывки дурацких мыслей. Сказать «она ушла к другому»? Нельзя пятнать Лизино имя. Сказать «я ушел к другой?» - спросят, к кому. В голове у Юрика будто сверкнула молния, и он отчеканил, как на школьной линейке:
- Непримиримые идеологические противоречия.
Рывком встал со стула, дернул рукой, чуть было не отдав честь, обозвал себя идиотом, сделал шаг назад и больше ничего не запомнил с этой встречи.

* * *
Лизе после того разговора он ни разу не позвонил. Запретил себе об этом думать, выбросил записную книжку (а толку, все равно телефон ее знал наизусть). Во сне ночь за ночью слышал голос и слово «предатель», просыпался в слезах. И как-то раз, устав проклинать себя, пошел к Леле.
Леля была его двоюродной сестрой. В семье ее считали самой умной – с ней, на год старшей Юрика, изредка советовалась даже мама. Леля выслушала все очень спокойно, куда спокойней, чем он боялся. И сказала:
- Перестань считать, что предал Лизу. Ты спас маму. Твоего исключения она бы не пережила. А Лиза жива и здорова. Вот и все.
Потом она его неожиданно отвлекла, заговорив про что-то другое (а он было настроился на длинный разговор), потом позвала пройтись, и вечером того же дня Юрик впервые за последний месяц почувствовал вкус еды. Едой было мороженое, которое они купили пополам и по очереди откусывали от тающего брикета. Леля кусала очень аккуратно, не пачкая щек, но у Юрика все еще ходуном ходили руки и он нечаянно задел ее мороженым сам. Испачкал белым кончик носа. Протянул носовой платок (у Лизы не бывало носового платка, поэтому Юрик носил в карманах два), но Леля, улыбнувшись, достала из сумочки свой.

Через полгода они поженились. Ни мама, ни тетя не были в восторге от родственного брака, но, посовещавшись, решили не возражать.
- Бог знает, кого он еще приведет, с его темпераментом, - хмуро сказала мама. – А так – хотя бы обойдется… без них.
«Без них», действительно, обошлось. Больше коллеги Ивана Борисовича и Ивана Ивановича не трогали Юрика никогда. И мама с тетей про это, конечно, знали.
А вот чего они не знали, так это того, что Леля стала его первой женщиной. Лизу он, «с его темпераментом», не осмелился даже поцеловать.
Поэтому тощий нахал в футболке «БГ» никак не мог быть сыном Лизы.

* * *
В последние годы Юрий Алексеевич все время старался что-нибудь делать. Раньше они с сыном были большие охотники днем подремать, или посидеть вдвоем с кроссвордом (он разгадывал, а Кирюша восхищенно кивал), или съездить на речку – валяться на полотенце в желтых кустах и считать облака. Но теперь это сделалось полностью невозможным, будто старые занятия умерли вместе с Кирюшей. Юрий Алексеевич полностью отремонтировал дачу, привел в порядок сад (хотя в саду у Лели и без него был порядок), снес поливальную установку («неэкономно») и сам теперь поливал. Начал бегать трусцой, хотя всю жизнь ненавидел спорт.
Попытался и Лелю уговорить, но она, напротив, как-то замедлилась, остановилась. Продолжала работать, вела идеальный дом, читала книги по вечерам, варила свое знаменитое яблочное варенье – и все-таки Юрий Алексеевич чувствовал в жене что-то ускользающее, не поддающееся определению, тонкое, как хрусткий осенний ледок.
Хотя она по-прежнему привечала гостей. Настаивала, чтобы они оставались ночевать, слала телеграммы друзьям – присылайте детей! Друзья присылали. При гостях Леля оживлялась, смеялась, шутила. А без гостей оставалась спокойной, любящей и капельку неживой.

Сейчас в голове у Юрия Алексеевича крутилась мысль. Неотвязная, как поливальный шланг, который тащился за ним по саду. Конечно, чудес не бывает. А если бы и бывали, он бы давно про это знал. Но, возможно, чудо случилось давно, просто забыло о себе предупредить?
Через два года после свадьбы у Юрия Алексеевича открылся туберкулез. И его срочным порядком отправили в Среднюю Азию, «на кумыс». Он жил в чем-то вроде профилактория, пил отвратительное целебное питье и страшно скучал по дому. Ходил на центральный телеграф, звонил Леле, маялся, считал оставшиеся дни. И как-то раз, между делом, почти не отдавая себе в этом отчета, сошелся на ночь с веселой курортницей лет сорока, которую все называли Дашкой.
Дашка тогда заболтала серьезного молоденького экономиста, угощая сладковатым самодельным напитком и убеждая, что в нем алкоголя – «один процент, один процент». А потом ненароком, со смехом, затащила в постель. Остальное Юрик запомнил плохо, с утра ему было невыносимо стыдно, он в тот же день съехал куда-то в частный сектор, с великим трудом дотерпел оставшиеся дни и поклялся никогда больше не ездить в отпуск без Лели.
Шансов, что Дашка тогда забеременела (и ничего ему не сказала), если подумать, не было никаких. Она была ушлой, опытной бабой, и вряд ли планировала уводить смешного женатика двадцатью годами младше себя. Не нужен был ей прижитый курортный живот.
А если она как раз этого и хотела? Ребенка от неведомого отца. На это Юрик, если подумать, был идеальным кандидатом: он не искал Дашку и не думал о ней, его меньше всего интересовало, что с ней сталось. И, если у нее тогда получилось…
Тысячу раз ерунда. Не вязался такой коварный план с веселой Дашкой. Да и потом, она со всеми гуляла, причем тут он? «Один процент, один процент». А раньше не было ни одного процента.

Непонятно было, что делать с этим процентом. Парень в черной майке совсем не понравился Юрию Алексеевичу. Но, если он ему и правда сын, его, наверное, можно перевоспитать? И как его, кстати, зовут?
«Старый дурень, - Юрий Алексеевич направил шланг на дальние кусты, - тебе просто хочется сделать вид, что это Кирюша. Но это не он все равно! А раз так – какая, к черту, разница?».
Один процент.

* * *
Леля прищурилась в поисках номера дома , не нашла, зато уткнулась взглядом в табличку на калитке: «Белосеев, Константин Сергеевич». По заросшей дорожке добралась до невыразительного крыльца, поправила собранные волосы, мельком взглянула на часы и постучала в дверь.
Ей открыл парень в черной майке с надписью «БГ».
Соседка Клавдия сразу его узнала: Костик-младший, Белосеевых сын. Клавдия вечно торчала у окна, и когда Леля пришла к ней - выяснять про пришельца, не стала долго думать. Слава богу, для ее возраста она неплохо видит, сына Костика Белосеева узнает в любом саду. А что малину ел, так это все они без закона, и старший тоже был таким. Представляешь, Леля, влез ко мне как-то среди дня, сидит орлом на грядке и жрет мои огурцы. Я ему – по нужде, что ли, явился? А он кивает: ужасная, говорит, тетя Клава, нужда! Наследственная у них, что ли, нужда такая. Вот жена у него толковая, доктор, к ней все за лекарствами ходят. А мужики там так… орлом на грядке.
Мысль о наследственной нужде была чем-то неправильной, неподходящей, и Леля тогда ее отогнала. А теперь, оказавшись перед высоким парнем, вспомнила и неожиданно улыбнулась, представив себе его отца, сидящего «орлом на грядке».
Парень поймал улыбку и улыбнулся в ответ.
- Здравствуйте! Вы к маме? А мамы нет, она в город уехала. Только завтра вернется, во второй половине дня.
- Добрый день, - поздоровалась Леля. – Вы, наверное, Костя?
- Я Костя, - легко согласился парень. – А вы?
- А меня зовут Елена Александровна Колосенко.
Парень на секунду задумался, а потом вдруг охнул и разом отпрянул назад.
- Ох ты ж… Зараза.
- Спасибо, - вежливо ответила Леля.
- Да я не вам, - махнул рукой Костик и отступил, открывая пошире дверь. – Ладно, чего мне прятаться. Вы ведь ко мне пришли, да?

* * *
Юрий Алексеевич накручивал телефон. «Не значится», «неизвестна», «не в списках», «не проживает». Те немногочисленные контакты, которые могли привести его к Дашке, оказались разорваны все. Он годами прятался от этих контактов, что же было ждать, что они отзовутся сейчас?
Дашке теперь за семьдесят. Кто сказал, что она вообще жива? Да она могла и тогда еще умереть… родами, например. От этой мысли Юрий Алексеевич по-настоящему на себя разозлился, ударил стол телефонной трубкой и поклялся выбросить «дурацкие идеи» из головы. Фамилия Даши была Белякова. Отчества он не знал. И даже приблизительно боялся себе представить, сколько Дарий Беляковых проживает – или проживало – на территории бывшего СССР. Сорокового года рожденья. Сорок первого. Сорок второго. Тридцать девятого. Тридцать восьмого.
Стоп. Дашка тогда говорила, что она – «ровесница войны». Росла в эвакуации, недоедала, и теперь все время хочет есть. Ела, действительно, знатно, все время что-нибудь жевала или совала в рот. Была округлой, как матрешка. Ей, впрочем, шло. «Ровесница войны» - значит, сорок первый? Или все-таки сороковой?
Хлопнула дверь. Юрий Алексеевич резко встал, повернувшись к входу, и заговорил одновременно с женой:
- Юрик…
- Леля!
- Подожди, - она остановила его усталым жестом. – Не надо мне ни в чем признаваться. Я его нашла.


* * *
- Да просто вот так получилось, – парень сидел перед Лелей, раскинув руки, и ей приходилось сдвигаться до края стола. – Он бежал такой, прилизанный, чистый, не запыхался, не растрепался, кроссовки, носочки, усы подстрижены, даже не вспотел! Я его знаю, мне отец рассказывал – на ревизионной комиссии ко всем придирался, те ему недостаточно чего-то записали, у этих с отчетностью нелады, зануда редкий. Я сначала малину увидел, у малины остановился, потом смотрю – на калитке написано «Колосенко», я и вспомнил. А тут бежит. Строгий такой, слушаю вас, молодой человек. Разозлился я, понимаете? Сказал бы «пошел вон», спросил что-нибудь нормальное, да хоть наорал бы за малину! А этот усы поправляет, «говорите быстрее, мне надо в душ». Ну я и брякнул про сына. Чтобы он… поперхнулся, что ли.
Увлекшись, Костик Белосеев не замечал Лелиного взгляда. А она смотрела в упор, не отрываясь, как дети смотрят страшное кино. В ее глазах читалось такое огромное, такое бескрайнее удивление, что заслоняло даже возмущенность перед тем, как этот парень смеет говорить про ее мужа.
- То есть вы, - Леля подбирала слова осторожно, сильно следя за собой, - ради шутки, от раздражения внешним видом, сказали незнакомому взрослому человеку, что у него есть сын?
- Ну да, - энергично кивнул Костик, довольный, что был наконец-то понят. –Такой весь правильный бегает. Я хотел его расшевелить.
Леля встала со стула, аккуратно придвинув его назад к столу. Сделала в сторону Кости какой-то непонятный жест, похожий одновременно на прощание и на нежелание прощаться, и направилась к двери, прямая, как всегда.
- Вы не думайте, - заторопился Костик, - я же не на всю жизнь хотел! Думал, он рассердится, испугается, начнет детали выяснять, ну я и признаюсь. А он даже меня ни о чем не спросил!
Его голос дрогнул неожиданной обидой.
- Мне-то это даром не надо, у меня свой отец есть. Кого хотите спросите, Белосеев Константин Сергеевич. Там на калитке написано… вот.
В голове у Лели вертелось по кругу: «Он не от Кирюши приходил. Он его не знал. Он не знал про Кирюшу, он тут ни при чем. Он его не знал».
Костик догнал ее в коридоре, распахнул входную дверь и шутливо стукнул пятками.
- Не сердитесь, ладно? И старику передайте, что я не со зла.
Потоптался и со вздохом добавил:
- Отцу не будем говорить? У него, знаете, сердце.
Леля рассеянно подняла на него глаза.
- Какому отцу? – озадачилась на секунду, зачем сюда попала вообще, и машинально кивнула, сообразив: - Не будем.

Она быстро прошла сквозь заросший садик, без стука затворила калитку, но пошла не в сторону дома, а к реке. Добралась до берега, свернула в желтые кусты, подстелила на землю косынку и села, почти упала, полностью скрытая от глаз. И разрыдалась там, в первый раз за четыре с половиной года.
Плакала и двумя руками сдирала с желтых веток мелкие цветки. «Оставь себе на память». Цветы засыпали ей юбку и падали с боков, она разрывала ногтями лепестки и впечатывала в ладони, и они оставляли ей на коже мягкие желтые следы.

* * *
Юрий Алексеевич сначала не мог поверить, после долго расспрашивал – что конкретно говорил долговязый парень, а потом со странным облегчением тряхнул головой.
- Мало ли, Леличка, разных людей на свете. Не наше дело – других судить. Нам, слава богу, своих забот хватает.
Ему было странно легко, как после войны. Но в душе вертелась какая-то незаконченность, свистело что-то незакрытое, как сквозняк.
Леля пригладила ему волосы на висках, пройдясь ладонью по заросшей с утра щеке. Сполоснула чашку, поставила чайник, заварила свежий чай. Вернулась к столу и вдруг сказала:
- Юрик. Позвони Лизе.
От неожиданности он смахнул со стола телефонную книгу.
- Зачем?
Резко встал, пожал плечами, поднял распахнутую книгу и снова сел. Закрыл.
Конечно, номер мог с тех пор измениться, Лиза могла переехать, да что угодно могло произойти.
Ответил тонкий девичий голос.
- Добрый вечер, - сказал Юрий Алексеевич как можно спокойней. – Попросите, пожалуйста, Елизавету Николаевну.
- Маму? А мама умерла, - растерянно ответили в трубке. – Два месяца назад…
Юрик летел, как с горы. Мимо него, казалось, проносились пейзажи, деревья, люди, а у него кружилась голова и не было времени ни на что.
- Господи… Я не знал. Что же такое… Почему?
- Болела… - на том конце вздохнули как-то совсем по-детски.
- А вы там что, одна остались? Как вас зовут?
- Наташа, - отозвался голос. – А это кто?
- Это Юрик…
- Юрик? – девочка в трубке, кажется, заулыбалась. – А я про вас знаю, мама рассказывала. Вы спасли ее от КГБ.
Он поперхнулся.
- Что?
- Ну как же, - с жаром откликнулась Наташа, - они же хотели через вас следить за мамой! У нее тогда были друзья-испанцы, вот из-за них. А вы им отказали, пожертвовали любовью к маме, чтобы ее спасти. Она говорила: «Юрик – очень порядочный человек. Самый порядочный из всех, кого я знала».
- А папа где? – невпопад спросил Юрик.
- Нету папы. Мы с мамой вдвоем жили. Теперь я одна.
Леля пыталась по фразам Юрика угадать разговор, и у нее получалось более-менее точно. «Лет, - беззвучно сказала она, - спроси, сколько ей лет!».
- Шестнадцать, - ответила Наташа. – Ко мне бабушка должна была из Питера приехать, но у дяди там грудной ребенок, и она...
Леля быстро подсунула ему ручку и лист бумаги. «Адрес! Адрес пиши!».
- Да знаю я адрес, - прикрыв трубку рукой, ответил Юрий Алексеевич, и вернулся к разговору. – Наташа, а можно, мы вас с моей женой навестим? Раз уж так получилось, - он сглотнул, - что я не успел навестить вашу маму.
- Конечно, можно! – обрадовалась Наташа. – В любой день приходите, только вечером. Днем я в школе еще.
neivid: (спокойный)
Когда он побрился наголо, я испугалась. Думала, заболел. И растолстел как-то разом, хотя больные толстеют иначе. Не опух, а именно заматерел. Был тонкий воздушный мальчик, Тициан, Леонардо, черные кудри, глаза газели, а стал качок, плечи шире окна. И челюсть эта, раньше у него не было челюсти вроде такой? Не знаю, не помню. Я кофе просила, он сварил и широко улыбнулся, лет двадцать пять от силы, выше меня на две головы, и глаза, Тициан, Леонардо, крылья, не знаю, пальцы тонкие, кудри, брови, волхвы.

Я там кофе все время пила, он мне его варил, кудри, брови, пальцы, глаза. Узнавать меня начал, здоровался, улыбался, ямочки на щеках. Шея тонкая как у птенца, в жестах гуляет свободный ветер, кофе хороший и мальчик хороший, а больше не было ничего.

А потом исчез. Я заходила, кофе варит девица в наушниках, жует резинку, пританцовывает на месте, тыц-тыдыц. И что тут спросишь? Извините, где мои Леонардо и Тициан? У них заведение называется «Чертов кофе», и музыку они ставят примерно такую же, какой Тициан. Я все равно ходила, мне кофе надо где-нибудь пить.

И тут выходит! Шея – как у быка. Голова побрита, челюсть навыкат, грудь колесом. Футболка обтягивает рельефно. Привет, говорит. Улыбается, ямочки да глаза. Я растерялась, смотрю неловко. Но ведь не спросишь. Извините, где ваша тонкая шея и ломкий голос? Голос тоже заматерел. Всего-то месяц прошел. А может, два.

Ясно: он гомосексуалист. Влюбился в друга, был осмеян, пытался повеситься, вынули из петли. И, чтобы покончить с прошлым, уехал в джунгли. Побрился, начал качаться («если я не нужен ему такой, я и себе не нужен»), выздоровел, посвежел. Вернулся, нашел себе друга, тот бармен в соседнем баре. Серые глаза, бородка, костистый нос, тоже из этих, Тициан, Леонардо, вот где теперь гуляет свободный ветер, а мой не внакладе, его там любят, он варит им кофе на всех.

Или иначе. Он был в подполье. Шпион, диверсант. Задание было – сойти за студента, творческий образ, немного грима. Волосы не свои, парик. Ходил на лекции по филологии, писал конспекты летящим почерком, сошелся с хорошенькой дочкой промышленного магната, втерся в доверие, пытался украсть секретные чертежи. Был пойман, избит и заперт, ушел сквозь решетку, сбежал, лечился, побрили, отъелся, уволили за провал. Теперь подрабатывает в кафе, где раньше мелькал исключительно ради легенды. А девушка? Девушка не ушла. Вон сидит, за столиком у окна, хорошенькая, деловая, читает журнал «Бизнесмен».

А как же я? Мне не жалко, хоть бармен, хоть дочка магната, но где мои кудри, разлет и брови, где мои крылья, какого черта. Я пью свой кофе, и вдруг заходит. Худой, веселый, кивает сходу. И тоже к стойке. А как же этот, шея как у быка? Стоит, не думает исчезать. Я смотрю в упор, они ведь даже и не похожи, оба высокие, оба темноволосы, ничего больше, черт, черт, где были мои глаза.
neivid: (Default)
Идешь вперед. Не тормозишь, не оглядываешься, не думаешь, двигаешь ноги одну за другой. Неважно, что за спиной, неважно, что впереди. Выглядишь неуязвимо, смотришь прямо, идешь небыстро, неважно, что ты не такой, как все.
Впрочем, ты абсолютно такой, как все. Как все такие. А эти, вокруг, просто другие, вот и все.

Мистер Неуязвимость, мистер Цель, мистер Я-Знаю-Куда-Иду. Ничего не страшно.

Умей ты бояться, ты бы не вышел из дома, будь у тебя фантазия, ты бы умер от ужаса. Но ты идешь. Твой панцирь крепок. Не обращай внимания ни на что.


Я нажимаю на газ, съезжаю с горки, плавно вписываюсь в поворот, ускоряюсь, почти взлетаю… Господи, что там лежит на дороге? Нет, не лежит, живое, движется, только небыстро, черт… черепаха!!! Ночь, скоростное шоссе, ползет поперек.

Бью тормоза, выкручиваю руль, почти срываюсь с обрыва, с шумом сыплется гравий. Ффух, пронесло. Обогнули. Живы.

А он? Его задавит следующей же машиной, собьет, размажет, выкинет как расколотую тарелку. Развернуться здесь негде, обратно уже не вернешься, никак ему не помочь. Не будешь же ездить полночи туда-сюда. Да и где я его найду?

Еду, руки трясутся. Вот зараза. В мире такое творится, люди, болезни, войны, какое мне дело, успеет ли он доползти? Я его точно не знаю, у меня нет ни одной знакомой черепахи. А он идиот. Почему поперек дороги, почему в темноте, почему под колеса? Причем тут я?

Хотя, подумать, он же почти дошел. Там три полосы, я шла по крайней, я его обогнула – и, если вплотную за мной никто не ехал, может быть, он успел? Черепаха – тот еще скороход, но как-то же он одолел те две трети?

А сегодня обнаружила в палисаднике черепашонка. Крошечного, размером с юбилейный рубль. Панцирь гнется, не до конца еще отвердел, лапки-спички царапают коготками. Подержала его на ладони, пустила обратно под куст. Сразу стало понятно: не дошел мой прохожий. Не получилось. Но все нестрашно, потому что неокончательно. Привет, говорю.
neivid: (спокойный)
Вы когда-нибудь стирали пальто в раковине самолетного туалета? А в летящем самолете? А в день рожденья? А в самолете, летящем не туда?

Начну с начала. Я заранее решила, что в свой юбилейный день рожденья хочу быть с Димой вдвоем, заграницей, в каком-нибудь приятном городе. Желательно, чтобы было не очень холодно. Желательно, чтобы было не слишком дорого. Еще более желательно, чтобы было море. Все остальное меня устроит.

Уехать надо было двадцатого, в четверг, и вернуться двадцать третьего, в воскресенье. Больше график не позволяет, меньше не имеет смысла. Дима поколдовал с турагенством и придумал: Варна. Город, море, уже достаточно тепло, нестрашно по цене и прекрасно по сути. Вылет в четверг во второй половине дня, обратный вылет - в ночь на понедельник. Надо брать.

К тому же, в Варне живет [livejournal.com profile] krissja.

Крыся свою повседневную жизнь описывает так, что везде, где она случайно проходила, хочется немедленно поселиться. Вокруг нее как-то сам собой образуется уют, поблизости продается вкусное, над головой показывают красивое, а в душе возникает урчание. Невозможно не хотеть поехать туда, где она живет.

Министерству Туризма Болгарии давно пора выплачивать Крысе регулярную зарплату. Но до тех пор, пока до этого не додумались, она еще и делает украшения. Вдвоем с подругой, мастером-стеклодувом. И у них есть такие стеклянные ягоды… Как бы так объяснить. Не то что бы без этих ягод жить нельзя. Можно. Но плохо.

Я связалась с Крысей, и за двадцать минут разбогатела на целый город. К тому же, мне пообещали ягод. Еще и ультимативно в подарок, что совсем уже безобразие. Так жить точно нельзя, поняли мы, и купили билет.

* * *
День вылета был рассчитан по минутам. Подъем, сборы, завтрак, заброска Роми к Диминым родителям – и вперед, в аэропорт. Выйти надо в двенадцать дня.

В половину одиннадцатого мы тихо собирались, никуда не торопясь. Ромочка пела песни (Ромочка всегда поет песни), Дима варил кофе (Дима каждое утро варит кофе). Я медитативно перемещалась по дому с чашкой и ложкой, размышляя, нужно ли класть в чемодан соковыжималку, кофеварку и утюг.
В этот момент позвонили из турагенства.
- Ой, - сказали из турагенства. – А вы знаете, а полет у вас в двенадцать.
Еще раз: время – половина одиннадцатого. Мы дома, с ребенком, неодетые, и за час нам физически не успеть. Там чистой дороги больше часа. И никто не будет держать рейс, чтобы мы смогли зарегистрироваться через пять минут после того, как самолет улетит.
Короче, можно считать, что он уже улетел.
- Ой, - сказали мы. – А что же делать?
- Черт, - ответили из турагенства. – Черт. Черт. Черт.

Произошла какая-то коллективная накладка: рейс накануне перенесли, фирма не позвонила нашему представителю, наш представитель не перепроверил, высланный нам билет содержал пустой файл, мы удовлетворились ваучером (он был на изначальное время), никто особо не виноват, но, как в анекдоте, поезд на Воркутю – тю-тю.

К счастью, турагентом была наша подруга, прекрасный добрый человек, которая расстроилась еще сильнее нас. «Погоди, - сказала она, - мы что-нибудь придумаем».
Мы с Димой хором сели мимо стула и застыли, свесив руки. Через полчаса перезвонили из турагентства.

- Вика, - сказала подруга-турагент голосом такой степени раскаяния, что я мысленно поклялась больше никогда не ездить в отпуск, - я устрою вам «Шератон». Это лучшая гостиница Софии, в самом центре. Хотите?

Ого, лучшая гостиница Соф… какого города?

Полетов в Варну сегодня больше нет. Зато есть полет в Софию! Правда, только в полвосьмого вечера. Зато там нам устроят «Шератон»! Где мы окажемся в районе двенадцати ночи. Зато это самый центр! И мы сможем тут же выйти погулять. Правда, у нас такси в аэропорт в пять утра… Потому что единственный рейс в Варну из Софии – в семь. Зато он долетит всего за час! И в восемь мы будем уже гулять по Варне. Правда, после бессонной ночи. Зато нам устроят «Шератон»…

- Шератон София Хотел Балкан, - я помнила полное название отеля по нашей прошлой поездке в Болгарию. – Ну, что же. Хотел – получил.

Мы привели себя в чувство при помощи кофе на крепком словарном запасе, покидали вещи и покатили. Нам предстояло все-таки доехать до Диминых родителей, сдать ребенка, заехать за подарком Крысе и не спеша попасть в аэропорт. С тем, чтобы вечерним рейсом улететь оттуда в Софию, провести пять часов в лучшем отеле города, вернуться в самолет и через час оказаться на три (уже неполных) дня в вожделенной Варне. Прекрасный план. Других все равно нет.

Когда мы уже проехали полдороги, я вспомнила, что забыла верхнюю одежду. В Варне как раз началось потепление, которое выглядит как обычная израильская зима (как выглядит в этих рамках «похолодание», я предпочитаю не думать). В обычную израильскую зиму я ношу теплую шкурку из ангорской шерсти. Шкурка осталась дома. «Нестрашно, - подумала я, - стрельну чего-нибудь у свекрови».

Свекровь без звука выдала мне легкое золотисто-бежевое пальто. Пальто оказалось очень приятным на ощупь, я завернулась в него практически целиком. Мы быстро забежали за подарком (Крыся еще и готовит как фанат, а у нас недавно начали продавать деликатесную соль с разными вкусами и добавками) и покатили в аэропорт.

* * *
На регистрации у нас попросили обратный билет (его в последний момент, после всех новостей, все-таки прислали из турагенства). Дима, не глядя, подал этот билет.

А вот я на него, к сожалению, посмотрела - на билет, не на Диму. На Диму, взглянув на билет, я смотреть уже боялась.

Билет, как и ожидалось, был на воскресенье, но не на вечер, как мы заказывали. А на утро. Обратный рейс, оказывается, тоже перенесли (и тоже нам не сказали). Последний день, с гостями, ягодами и гуляньем, отменялся целиком.

Если учесть, что в Варну мы попадали на полсуток позже, первую ночь делили между двумя самолетами и подъемом в полпятого, а ехали всего на три дня – это был сильный ход. Я бы даже сказала, козырной.

На посадку мы подошли вчетвером: Дима, я, золотисто-бежевое пальто моей свекрови и вконец убитый вид. Убитый вид, ломая руки, тащился впереди, поминутно оглядываясь, идем ли мы вообще. Дима стоически нес рюкзак и три фотоаппарата (на два дня). Я несла пальто.

Самолет взмахнул крыльями, закрякал и взлетел, земля отпала и за окном замелькали красивые огоньки. Убитый вид приклеился к окну. В конце концов, мы все-таки летим. Все-таки в отпуск, все-таки вдвоем. Не на три с половиной дня и даже не на три, и не туда, и не по доброй воле, но все-таки летим, в конце концов!

Стюардесса как раз разносила напитки. Мы взяли болгарского красного вина, романтически посмотрели друг на друга и подняли тост: за нас, за отпуск, за день рожденья, за все хорошее, что было и предстоит. Тут самолет слегка тряхнуло, и на меня вылился полный стакан болгарского красного вина. На золотисто-бежевое пальто моей свекрови, в которое я так уютно завернулась.

«Пиф-паф», - сказало висевшее на стенке пальто ружье.

Ничего не скажешь, прием сработал. Дорожки, пятна, потеки, ручейки и реки, сливаясь в лужицы и озера, превратили стильную вещь в жертву зверской поножовщины. На пол закапали красные точки. Вот это был настоящий убитый вид. Мы с Димой переглянулись и дружно начали ржать.
Пассажиры зашевелились и стали передавать по рядам салфетки, салфетки стайкой японских журавликов поплыли к нам с пальто. Я раскланялась, взяла страдальца за шкирку, промокнула ему наиболее глубокие раны и смылась в туалет.

А теперь к началу. Вы когда-нибудь стирали пальто в раковине самолетного туалета? Ну да, самолетным мылом. Если нет, попробуйте как-нибудь. Вам понравится, обещаю. Во всяком случае, вы не забудете этого никогда.

Дело в том, что оно отстиралось. Нет, серьезно. К моменту посадки у нас было переполненное впечатлениями золотисто-бежевое пальто без единого винного пятнышка. Кап, потрясенно говорило пальто каждые пару секунд. Кап, кап. Кап.

Посадка прошла удачно. Вокруг царила ночь, три градуса тепла и другие курортные удовольствия.
«Не прощу же себе потом», - подумала я и уже практически с трапа вернулась к стюардессе. Спросить, как называлось то вино.
Стюардесса немного удивилась. Видимо, это у них нечасто спрашивают.
- Вино называлось «Ловико Мавруд». Но это не самое лучшее вино в Болгарии! У нас есть и лучшие вина!
- Я в этом не сомневаюсь, - вежливо сказала я в Диминой куртке.
- Пойдем скорее, - сказал Дима в легкой рубашке.
- Кап, - сказало пальто.

* * *
Расстроенное пальто, конечно, не годилось в партнеры на ближайшую ночь. Но у меня была спортивная ветровка, а у Димы – теплый шарф. Их сочетания хватало, чтобы отправиться покорять Софию. Но сначала нужно было заселиться в «Шератон».

- А вы к нам ненадолго, - почтительно заметила ночная дежурная. Гости, которые могут позволить себе «Шератон» на пять часов – как правило, очень уважаемые люди.

Очень уважаемые люди расправили капающее пальто на фирменных плечиках «Шератона», намотали шарф поверх ветровки и выскочили в ночь.

В весеннем городе было красиво, холодно и пусто. Мы ведь хотели остаться наедине, и чтобы нас никто не трогал? И впечатлений. Мы получили сразу все. Широкие пустые парки, весенний запах, аллеи, фотовыставка на бульваре (Дима читал пояснения к фотографиям, я подсвечивала телефоном), театральные афиши с группой плохо одетых парней в кепарях (премьера «Страшната момчета»: дословно «страшные мальчики», по сути, видимо, «Шпана»), памятники, соборы, клумбы и цветущие деревья, а на каждом стайками «мартенички» - красно-белые мартовские ленточки, символ весны. В середине прогулки я устала, и Дима посадил меня на плечи. Так и шли. Могли бы распугать всех прохожих, но никого не распугали: не было никого.

Нашли на скамейке местный журнал, научно-популярный, Дима взял полистать. И тут же уткнулся в статью о новейших физических исследованиях. Я скосила глаза на название – и поняла, что нашла достойное определение нашей поездке. Вот этой, с дважды перенесенным рейсом, забытой кофтой, перепутанным багажом, разлитым вином, бессонной ночью, ледяной весенней Софией и грядущим подъемом в половину пятого утра.
Статья называлась «Ядреный синтез».

* * *
В гостинице «Шератон София Хотел Балкан» очень удобные кровати. Широкие, длинные, с толстым матрасом, горой подушек и мягким одеялом размером с площадь небольшого европейского городка. Я проспала в такой кровати полтора часа. Это был прекрасный, глубокий сон, похожий на невесомость. Я спала и во сне наслаждалась тем, что сплю.

Поэтому в половину пятого, когда одновременно зазвонил будильник, зажегся свет и вежливо позвонили снизу, мне быстро стало очень нехорошо. О, я умею впадать в отчаяние. Отпуск безнадежно испорчен, это ясно: сейчас я едва жива, завтра уже суббота, послезавтра мы снова едем в аэропорт (откуда толком еще не уехали), я устану, я уже устала, я так и не отдохну, а еще день рождения, сорок лет, какого черта, следующий юбилей только в пятьдесят, к пятидесяти я точно кони двину, если отдыхать таким путем… Я ныла, шаталась и натыкалась на стены. Дима за плечи направлял меня в дверные проемы, откуда я вываливалась навстречу следующей стене. Мне хотелось исключительно сдохнуть, лучше всего прямо здесь. Ядреный синтез, это был бы красивый финал.

Дорога в аэропорт заняла пятнадцать минут, регистрация – десять. Выезд в пять утра был сильно преждевременным, но кто же знал. До рейса оставалось полтора часа.

Местный терминал софийского аэропорта – не гостиница «Шератон». Из мебели там есть железные скамейки и каменный пол. Валяться на каменном полу мне с детства не разрешали. Поэтому Дима сел на скамейку, я рухнула головой на его колени, поджала ноги (кто-то умный так разделил скамейки поручнями, что там в длину не умещаюсь даже я), захлопнула глаза и провалилась в сон. Международные террористы могли взрывать аэропорт, мне бы это не помешало. Я спала в невесомости, и во сне наслаждалась тем, что сплю.

Через час я открыла глаза – никто не будил, сама проснулась. И вдруг обнаружила, что мы сидим перед огромным окном. А в окне дают сотворение мира.

Голая черная земля была изрыта глубокими впадинами. В них, как в кастрюлях, клубился белый туман. Из тумана тоненькими штрихами тянулись голые черные деревья. Выше шла синяя линия гор, над ней висело прозрачное небо. И горы от неба отделяла воспаленная розовая полоска: восход.

Это было так красиво, что у меня физически заболело сердце. И одновременно стало очень легко: неважно, как и на сколько мы сюда попали. Важно, что этот восход, такой как есть, достался нам целиком.
Никто не торопил, и мы досмотрели всё до финальной точки, когда высокое небо затопило оранжевым, горы стали замшевыми, как карамельный зефир, а порозовевший мир внизу начал выглядеть так, будто никогда не был черно-белым. Разве что во сне.

Только тут я заметила, что весь терминал смотрел на это вместе с нами, из «нашего» окна. Молча и практически не шевелясь. А после сразу объявили посадку.

В восемь утра мы были в Варне.

* * *
Варна оказалась очень правильным местом. Уютным, спокойным, приятным, приморским и каким-то не нервным, что ли. Или «не нервирующим»? В Варне было свободно и хорошо, будто впереди у нас месяц каникул, погода летняя, а все нужные вещи мы взяли с собой.

Роль летней погоды играл дубняк. Два его вида: солнечный и теневой. Солнечный дубняк отличался румяной свежестью, как Снегурочка, идущая замуж за Леля. Теневой был похож на закаленного моряка, который слишком долго плавал. В смысле красного носа и всего такого, я имею в виду.

Вокруг бродила начинающая весна, виды показывали как в кино, а воздух пах морем и периодически пончиками. Пончики Варне особенно удались. Еще ей особенно удались лепешки с сыром, ореховые эклеры и кофе со взбитыми сливками. Очень удачно, что из-за холода приходилось много шевелиться. Если бы в Варне было теплее, нас бы оттуда пришлось выкатывать.

А еще, в Варне чайки. Чайки! Я раньше считала, что «чайки» - это птицы. Что-то пугливое в небесах, романтичное, плавное и недосягаемое (слава богу). С этой точки зрения, чайки в Варне – вообще не птицы. Это помесь бродячих котов с профсоюзом портовых нищих. Чайки в Варне ходят! Бредут вперевалку, помавая боками, и перекладывают вправо-влево хищный нос: так, чего дают? Сядешь на лавочку – собираются неподалеку. И смотрят презрительно: так, чего сидишь? Возле кафе тусуются стайкой. Проходишь мимо, могут и обругать: так, чего пришел? Жрать, небось? Вали давай, самим не хватает.

Хотя я бы вот не сказала, что им не хватает. Если смотреть на внешний вид. Если смотреть на внешний вид, то не хватает, наоборот, нам. И потрошить батон ногами мы тоже не умеем, нам слабо.

Чтобы закрыть тему птиц. На следующий день, в субботу, мы видели на море шеренгу дрейфующих лебедей.
Лебедей. На море. В волнах. Нормально? Обычные лебеди, я таких раньше в парках встречала, у них еще часто деревянный домик посреди пруда. А эти подпрыгивали с волнами, будто их чайки научили. Чайки там тоже были. Смотрели на лебедей как на мусор (они на всё так смотрят). Беда с этими чайками, видите: про что ни начнешь рассказывать, к концу обязательно вылезет чайка. С этим своим презрительным взглядом: так, чего наврал?

* * *
Дома мы умудрились забыть практически все. Ангорская кофта оказалась только началом. Мы забыли зубную пасту (при том, что я зубнопастовый наркоман – не в том смысле, что я ее ем, а в том смысле, что совсем без нее не могу), половину запланированной одежды (это очень смешно обнаруживать вещь за вещью), мы забыли переходник для подключения зарядок (нашли в какой-то электрической лавочке, хотя Дима уже собрался выламывать из нашей вилки лишний штырь), в общем, если бы мы приехали в Варну на чемпионат мира по забывчивости, то забыли бы на него придти.

Поехав к Крысе, забыли в гостинице соль. Которую везли ей в подарок. За которой специально заезжали по пути в аэропорт. Когда мы это поняли, я чуть не вышла из автобуса на ходу. Гостиница загородом, время вечернее, туда-сюда не накататься. За дорогу мы успели спланировать десяток способов спастись: начиная с подкупа гостиничного курьера, и кончая забыванием завтра соли в номере (привет чемпионату), чтобы потом, из Израиля, дать гостиничной службе адрес в Варне – пересылайте, мол, туда.

Весь этот сон разума Крыся отмела одной ладонью, сказав: «Ну и отлично, мы подъедем завтра в аэропорт. Будет повод повидаться лишний раз».
В этот момент я поняла, что день рожденья окончательно удался.

* * *
У Крыси дома топилась печка, распространяя пьяное ленивое тепло. В этом тепле хотелось сидеть как в норе. Вокруг мяукал трикотаж, разговаривая ушами и выражениями глаз, и можно было периодически цапать кого-нибудь из них за толстый бок (они при этом Делали Лицо, но терпели). Мы то болтали, то молчали. За окном аккуратно темнело, будто кисточкой закрашивали небеса, в руках у меня был сырный пирог, а на шее – стеклянные ягоды. Классическое триединство: действия, времени и места. И три кота шевелили ушами в такт огню.

Вечер субботы мы провели в гостях, а поздний вечер – вдвоем, на балконе, с бутылкой болгарского айс-вайна. Вайн оказался не айс, просто что-то сладкое десертное. Но, по крайней мере, я не лила его на пальто.

Внизу спал парк, вокруг стояла тишина, воздух заледенел настолько, что мы с пальто накрылись одеялом. Дима курил трубку, фоном шумело море, блики огня в слипающихся глазах мешались с шумом воды. Пожалуй, настолько концентрированного отпуска у нас еще не было. Точнее, уже есть.

Утром привычно были подъем и сборы. Варну затянуло туманом, море исчезло, небо тоже. Мы пошли попрощаться. Прошлись по пустому пляжу, набрали ракушек, бросили в море монетку, поразглядывали туман. Туман пах морем, дождем и немного пончиками. Он съел монетку и сделал вид, что ничего не получал. С берега в туман неодобрительно вглядывалась чайка. Кажется, искала лебедей.

* * *
В аэропорт из нашей гостиницы ехала большая группа израильтян, поэтому в качестве подвозки дали целый автобус. А с ним был гид, который каждые несколько минут повторял в микрофон:
- Народ, проверьте, что вы забрали из гостиницы паспорта! Пожалуйста, проверьте – забрали ли вы из гостиницы паспорта? Паспорта все забрали?
К нам это не относилось. Группа прилетела на день раньше, тем самым рейсом, на который мы не успели. Они организованно заселились в гостиницу и у них (судя по напоминаниям гида) организованно забрали паспорта. Мы прилетели неорганизованно, и у нас никто ничего не забирал.
Автобус запыхтел и встал на цыпочки, гид засобирался на выход и воззвал в последний раз:
- Ребята! Паспорта!!!
Хорошо не иметь хотя бы каких-нибудь проблем. Мы переглянулись с Димой, и он картинным жестом распахнул сумочку-портмоне, где носит документы. И где в отдельном кармане хранятся наши паспорта.

Паспортов не было.

Дима, не отрываясь, смотрел в пустой карман. Будто паспорта, страшната момчета, сбежали за пивом и вот-вот, запыхавшись, прибегут. Автобус захлопнул двери.

И тут, напрягшись почти до гипнотического транса, я вспомнила: когда мы добрались до гостиницы, хрустальные после софийской ночи, девушка на регистрации что-то у нас попросила. И что-то я ей отдала. Не помню, что. Но, может, паспорта? Она мне ничего не возвращала…

Я испарилась из автобуса, кажется, через окно. Трансгрессировала к стойке регистрации, выдала самую стоматологическую из всех своих улыбок, получила две синеньких книжечки, сиротливо лежащие среди пустых ячеек (бедолаги, а мы еще про них – «за пивом, за пивом») и через секунду благодарно махала гиду из окна отъезжающего автобуса. Хороший гид оказался. Такую речь толкнул про паспорта.

(Дима еще долго недоумевал: «как мы умудрились не заметить, что отдаем паспорта?». Как-как. Силой воли, как всё).

* * *
Через несколько часов мы уже были дома. Разбирали багаж: куча ракушек, стеклянные ягоды, ночная София, дневная Варна, коллекция поздравлений, вино, эклер, автобусный билет, соль на обветренных губах.

Свекровь с интересом оглядела приятно пахнущее пальто. Какого-то… немного другого цвета, что ли. Дима сделал каменное лицо (у него это выходит лучше, чем у меня).
- Мы его постирали.
- Вот спасибо, - изумилась свекровь. Пальто – не совсем та вещь, которую ожидаешь получить назад постиранной, отдавая на два дня. – В общем, необязательно было…
- Обязательно, - заверили мы.

Она встряхнула пальто, и вокруг на секунду запахло пончиками. И где-то очень вдали насмешливо закричала чайка.

Post-date

Mar. 23rd, 2014 10:17 pm
neivid: (Default)
Я в это верю. Даже не "верю", я знаю, что так и есть. Когда мы желаем кому-то хорошего, это не просто слова или знак вежливости, это немного нашего тепла, которое мы готовы отдать другому. И ему становится немного легче жить. Легче тащить мешок забот, веселей насвистывать по пути. Чья-то улыбка отбрасывает камешек из-под ноги, пожелание здоровья помогает дышать. Мы передаем друг друга из рук в руки, делясь теплом.

Вчерашний день рожденья принес мне целое озеро тепла. Я целый день купалась в нем, и грелась, и радовалась, что так получилось. Что все мы здесь собрались, что вы есть (в этом месте эгоистично хочется написать "у меня", но дело не во мне: вы просто есть, и радует именно это), что у меня набрался запас хорошего на целый следующий год. Я читала все ваши комментарии, улыбалась, смеялась, хмурилась, кивала головой (забавно, наверное, выглядит: сидит человек перед экраном компьютера и строит рожи), и чувствовала себя такой богатой. В ваши слова можно окунать пальцы, как в воду, и смотреть потом, как падают звонкие капли.

Каждый раз, когда должно случиться что-то плохое и не случается - это значит, набралось достаточно хорошего, чтобы его отменить. Частично свое хорошее мы генерируем сами, остальное берем от людей. Спасибо вам за мой вчерашний день, и за тот запас прочности, который вы мне подарили.

А еще, в день рождения на меня наорала чайка, я получила в подарок гору ягод (и ни одну из них невозможно съесть), сорок восемь часов мне упаковали в двадцать четыре, с утра состоялся восход, в небе показывали дубняк, вечером был закат, в печке горел живой огонь, а в море было море. Подробности будут.

Спасибо вам за нас с вами.

22.03.2014

Mar. 22nd, 2014 09:44 am
neivid: (хорош)
Ловко чередуя кофеин с валерьянкой, дожили до сорока.

Уже можно всё в любое время, но нет еще времени ни на что. Друзья уже переженились, дети уже переболели, родители еще живы, хотя уже не все. Старший внук у друзей ровесник младшего сына, брат скоро выйдет на пенсию, сестра недавно вышла замуж. Прекрасный возраст.

В фильмах, в зависимости от контекста, твоими ровесниками могут оказаться герой, героиня, мать героини, бабушка героини и хорошенькая невеста, решающая, не рано ли ей заводить семью. И все, что характерно, адекватны.

Адекватность – наша сильная сторона. В двадцать хочется чего-нибудь эдакого, в шестьдесят снова хочется чего-нибудь эдакого, а в сорок «что-нибудь эдакое» - это то, что уже происходит вокруг.

Наш девиз – «Скажи наркотикам да!». С утра проснулся, быстро кофе, сердце забилось, срочно валокордин, пришел на работу, там кока-колы, поругались с сотрудником, накапал успокоительного, помирились, выпили пива. Под мясо - красное, под рыбу – белое, под телевизор – игристое, под телефон – недопитое, под утро – оставшееся после маринада. В четыре утра снотворное, в восемь кофе. С тем же успехом можно наоборот. На работе потом все равно сидишь смурной, хмельной, больной и бесконечно одинокий.

Бесконечное одиночество - вечный двигатель внутреннего горения. Расскажешь про него жене, потом друзьям, родителям, приятелям, потом напишешь чего-нибудь в интернет. После ста комментариев бесконечное одиночество затихает, зато обостряется общительность до четырех утра. В четыре снотворное, в восемь кофе. Все в сборе, можно начинать.

Все непрерывно в сборе, слава богу. И у всех, слава богу, чего-то болит. У дочери - живот, у мамы - сердце, у жены - голова, у мужа - душа, у сына - ни стыда, ни совести, слава богу. Слава богу, все живы, значит.

Раньше в двадцать лет человек отделялся от родителей, в тридцать разбирался с детьми, в сорок – с работой, в пятьдесят – с душой, и к шестидесяти благополучно умирал, окруженный внуками и почетом. Мы в двадцать заняты исключительно душой, в тридцать отделяемся от родителей, в сорок вспоминаем, что надо бы с ними поговорить (а то ведь можно и не успеть), между тем и этим заводим детей, с которыми тоже приходится говорить (а то ведь можно и не успеть), в пятьдесят меняем работу, в шестьдесят - образ жизни, короче, нам не до смерти вообще.

В двадцать жизнь кажется сложной, в тридцать видишь – она проще, чем думалось в двадцать, в сорок доходит – всё сложнее, чем виделось в тридцать, в пятьдесят понимаешь, чего там не понял в сорок, в шестьдесят опять чего-то не понимаешь, «да есть ли конец у этой лернейской гидры?», как написала в школьном сочинении одна способная ученица. Ученики еще даже не в курсе, сколько им всего неизвестно. А мы уже точно знаем, что конца у лернейской гидры нет. Как минимум, потому, что гидра – девочка.

Мы рубим ей головы, они отрастают снова, мы рубим дальше, голов становится больше, процесс с каждым годом все интересней, наши мышцы крепчают, её шеи тоже. Гидра подмигивает нам, мы подмигиваем гидре, мы с ней непременно подружимся к ста сорока годам.

Накапал четыреста капель валерьянки, смешал с кока-колой, вылил в кофе, добавил валокордину и выпил стоя: за бесконечность лернейской гидры.
neivid: (хорош)
Сегодня вечером, с 22:00 до 24:00 по израильскому времени, мы с Менделевыми будем в прямом эфире в ночной передаче Лиоры Ган (радио "РЭКА").
Перед концертом, ну и просто так.

Да, в эту субботу по-прежнему будет совместный концерт, мой и дуэта Менделевых, с меня проза, с них песни. Петах-Тиква, ул. Гистадрут 19, зал "Мофет", 20:00. Билеты можно купить прямо там, а можно заказать по телефону: 057-7752943 .
А передача тут при том, что если кому-то заранее интересно послушать, как мы все звучим, то вот такая возможность тоже есть. Онлайн - вот здесь, выбрать опцию "РЭКА".

(За работу онлайна не ручаюсь, за здравомыслие тоже не ручаюсь, но знаю, что мой голос хорошо звучит по радио. Хотя петь при этом все равно буду не я. Зато поговорим).
neivid: (спокойный)
banner_mendelev


Буду рада видеть тех, с кем давно не виделись, и тех, с кем до сих пор не виделись.
Тем, с кем недавно виделись, тоже буду рада.

Света и Саша будут петь, я почитаю старые и новые тексты.

(Нет, я петь не буду. Нет, я прозаик. Не "про каких-таких про заек", а тексты. Все равно не буду. Петь будут Света и Саша. Нет, они не прозаики. Они как раз поют. А я читаю. Честное слово, прозу лучше именно читать).

15 февраля
Петах-Тиква
ул. Гистадрут 19, зал Мофет
20:00

Телефон для заказа билетов: 057-7752943, Лена Арье
Кроме того, билеты можно будет купить на входе.
neivid: (лукавый)
Видишь вот эту карточку?
Ты на ней рядом с мальчиком.
Мальчик давно в отставке,
Но у него две таксы.
Первая лает жутко,
Вторая болеет желудком,
Ей покупают таблетки
В аптеке на синей ветке.
На этой ветке когда-то
Жили два моих брата.
Один говорил по-английски,
Другой напивался свински,
И как-то давно, по пьяни,
Пристал в ресторане к даме.
Дама была при муже,
Муж был ревнив, к тому же,
Громко сказав "Хамло!",
Выпрыгнул он в окно.
Этаж был второй, но все же.
Врач - молодой до дрожи.
Склеивали по кускам,
Склеили. Дальше сам.

Сам преуспел в процессе,
Встретил себе принцессу,
Ездили с ней по площади
На карусельной лошади.
Лошадь была красотка,
Грива, копыта, челка,
Цокали, встали, сели,
Детство на карусели.
Томно кружилась площадь,
Тихо взрослела лошадь.
И, поклонившись всем,
Бросила карусель.
Лошадь видали в марте
Возле проспекта Маркса,
А в декабре в Париже
Лошадь купила лыжи.
Твердо прошлась по снегу
И укатила в небо.

И из созвездия Лошади
Машет созвездию Площади.
Слушайте все, кричит.
Круг-то открыт, открыт.
neivid: (хорош)
- Как японцы определяют, что на Северном Полюсе замечена небывало холодная температура?
- Русские надевают вторые штаны и не идут играть в волейбол.
(Анекдот)


Израиль во время первых зимних дождей – страшно трогательное зрелище. Девочки ходят в сарафанчиках, сверху наброшен шарфик. Если похолодало, то два шарфика. Если сильно похолодало, то три. На ногах – сапоги (это модно). Обычно с люрексом. Или на каблуке. Или с люрексом, на каблуке и с разрезом сбоку. До каблука. А на талию повязывают свитер. Или два. Девочки в начале зимы ходят как очень, очень элегантные пленные немцы под Москвой.
Мальчики ходят просто так. Только повыше подтягивают штаны и втягивают голову в плечи. Это у мальчиков такая форма одежды «ранняя зима». Формы одежды «поздняя зима» у израильских мальчиков нет, потому что в Израиле, как известно, нет зимы.

Во время первых дождей все сразу радуются. Мокнут, шмыгают носами и радуются. Потому что дождь идет не для людей, дождь идет для Кинерета. Так в Европе, наверное, воспринимался бы дождь из конфет. Или из монет. В общем, что-то полезное и прекрасное, и неважно, что ноги промокли, а из носа течет. Главное – это Кинерет, все остальное может выпить горячего молока и набросить шарфик. Или два.

На первом зимнем дожде всегда кого-нибудь заносит. Меня, к примеру, занесло в одежный магазин. Я терпеть не могу ходить в магазины, но у меня полностью закончились штаны (видимо, первая и вторая части этого предложения как-то связаны между собой) . Поэтому я обнаружила себя меряющей пальто. Это логично: когда на улице дождь, никому не захочется мерить штаны. Их, к сожалению, невозможно померить на джинсы с сапогами. Особенно на мокрые джинсы с мокрыми сапогами. Вот куртку можно померить на свитер. А лучше, сразу на прошлую куртку. Но моя прошлая куртка тоже закончилась, вместе со штанами. Короче, я стояла и мерила теплое пальто. Даже с подкладкой, что в наших магазинах редкость. У нас тут субтропический климат. Был.
- Это очень хорошее пальто, - уважительно сказала продавщица. – С подкладкой. Зимой оно тебе очень пригодится.
Потом всмотрелась в мое лицо и добавила:
- Если тебе, конечно, нужно по-настоящему теплое пальто. То есть ты в Израиле живешь.
Постановка вопроса меня купила. Я так и не смогла придумать страну, в которой годное на израильскую зиму пальто окажется слишком теплым - при условии, что там, хотя бы теоретически, могу жить я. Пальто я не купила, но вышла из магазина, полная благодарности продавщице. Глобус СССР загнулся от зависти в углу.

На улице был ливень. Когда я выходила из дома, ливня еще не было. Как, напомним, и куртки, которой у меня тоже не было – ни на мне, ни вообще. У меня был плащ, но дома. И зонтик, но в машине. А машина стояла довольно далеко от одежного магазина, потому что там рядом стройка, нет парковки и вообще, я изначально шла в другую сторону.
Дверь магазина открылась в стену падающей воды. Рядом со мной под хилым магазинным козырьком стояла семья из пяти человек (младший человек залез на плечи к старшему, и тянулся наружу: «Ручки! Ручки помыть!»), а чуть поодаль – религиозная женщина с тяжелыми сумками. Она сосредоточенно шевелила губами: молилась. О, думаю, просит о прекращении дождя на минутку, чтобы с сумками дойти. Сейчас ей устроят коридор, а заодно и я перебегу. Мне тут недалеко.

Я сделала полшага и прислушалась. Женщина читала молитву о дожде, включающую просьбу, чтобы дождь шел подольше.

* * *
Дни бежали, дожди продолжались. Улица стала окончательно мокрой, и девочки надели брюки. На брюки девочки надели юбки (известное дело, кто без юбки, тот не девочка), на головы натянули капюшоны от байковых пижам и поскакали по лужам. Мальчики в подтянутых штанах стояли вдоль луж, ожидая, пока какая-нибудь девочка свалится им под ноги. Тогда они падали рядом, и одежда становилась вообще не нужна.

В тот день я видела ребенка лет десяти, который ехал на велосипеде. Ребенок был в велосипедном шлеме, в куртке, в шортах и босиком. То есть, я так понимаю, мама победила наполовину. А наполовину – мужская гордость.

Моя собственная мужская гордость тоже победила, поэтому я все-таки ехала в куртке. В Диминой. У Димы, к счастью, курток целых две. Я выбрала ту, которую смогла физически поднять. К сожалению, она оказалась большей по размеру. Но получилось очень удачно: куртка скрывала меня от шеи до колен, оставляя внутри достаточно места не только для зонтика и сумки, но и для самого Димы, если бы он захотел со мной пойти. Дима со мной пойти не смог, зато зонтик и сумка смогли, и мы втроем составили удачную конкуренцию мокрым пленным немцам, живописно расставленным по углам.

Ливень продолжался уже довольно долго, и половина израильтян в него поверила. Когда израильтянин верит в дождь, он утепляет самое ценное: детей. По мокрым улицам брели задумчивые папы в футболках и тренировочных штанах, неся на плечах детсадовцев в куртках, шапках-ушанках и в варежках. Ни одной мамы я на улице не увидела. Я так понимаю, мамы просто побоялись идти по улице в футболках и тренировочных штанах.
Посреди заболоченной клумбы крутилась семицветная вертушка. Очень уверенно крутилась, будто выросла там сама собой, от дождя. (Судя по всему, так оно и было: вряд ли под таким ливнем уцелела бы искусственная вертушка). Я сообразила поднять глаза и была вознаграждена роскошной радугой в полнеба. Смотри, смотри, кричал замерзший папа, и подкидывал повыше мокрого сына, но сын не видел радуги, потому что шапка сползла ему на глаза, и он никак не мог ее поправить руками в вязаных варежках с узором из шестиконечных звезд.

А на дверях подъезда в доме моих родителей выросло объявление: «Кружок овощной скульптуры». И номер телефона. Размокну окончательно, думала я, отряхивая от дождя себя и куртку, и пойду в кружок овощной скульптуры. Картошкой. Или морковкой. Главное, не перемерзнуть, а то мороженую картошку даже в кружок овощной скульптуры не возьмут.

На следующий день пошел снег.

* * *
Снега в Израиле, как известно, не бывает. В Израиле много чего не бывает, но на приход Мессии, к примеру, по теории вероятности шансы выше. Когда в Израиле идет снег, мальчики и девочки надевают армейские ватники (девочки – это те, у которых на ватнике шарфик), и все идут смотреть на снег. На снег в Израиле надо смотреть быстро, иначе он растает. Поэтому никто не учится и не работает: все ушли смотреть. К тому же, невозможно никуда проехать - мгновенно заканчиваются дороги и начинается завал и гололед. Дороги чистят, но небыстро: то ли нет снегоуборочной техники, то ли все ушли смотреть на снег.

А я собиралась в пятницу поехать на лекцию в Тель-авивский университет. Это была очень интересная лекция, которую читала очень интересная женщина, одна из старейших в стране специалистов по юнгианской аналитике. Я записалась на лекцию на прошлой неделе, когда у меня не было ни одной причины туда не попасть.

В четверг, как я уже написала, в Иерусалиме пошел снег. Днем он превратился в обильный снегопад, вечером – в снежную бурую, а ночью перекрыли шоссе Иерусалим - Тель-Авив. Полиция сообщила о десятках автомобилей, застрявших на выезде из города. К утру десятки превратились в сотни.

У нас в поселении не было никакого снега. Поселение расположено на холме, и вкусные осадки обходят его стороной. Дети вечно жалуются: у всех снег, а у нас нет. Я смотрела в мокрое окно и думала, как бы прорваться в Тель-Авив.

В принципе, необязательно ехать через Иерусалим. Я могла бы, поднапрягшись и сделав изрядный крюк, проехать через горный серпантин в нашем районе и выехать уже за перекрытым шоссе. Но горный серпантин под ливнем немедленно обледенел, с обочин от тяжести снега валились деревья, рвались провода и отключилось электричество. Когда Дима услышал, что я собираюсь спускаться на своей литровой машинке по ледяному неосвещенному серпантину, он смеялся так, что было слышно в Тель-Авиве. Я поняла, что лекция мне не светит.

В пятницу перекрыли шоссе Аялон.

Когда нам окончательно осточертели новости, пришла смс-рассылка из секретариата нашего поселения. Нам сообщали, что из-за сильного гололеда закрыты все окрестные дороги, а также въезд и выезд из поселения. Как говорил один из героев детской книги про шахтеров-партизан, «Жученков взорвал клеть: все наши дома».

Все наши, действительно, были дома. В продуктовый мы, по странному наитию, смотались накануне, отопление грело, у Муси в гостях была подружка, и Дима даже успел свозить детей в лес, посмотреть на снег. Тогда еще было открыто местное шоссе, и дети вдоволь наигрались в снежки, слепили огромную бабу и вывалялись в снегу до такой степени, что их хотелось запихнуть в сушилку целиком, включая сапоги. Подружка осталась у Муси ночевать, они натащили в салон матрасов, подушек и одеял и устроили лагерь. Ежеминутно пересвистывались по мобильным телефонам с кучей друзей, перекидывая друг другу фотографии и хвастаясь, кого сильнее завалило. Мы с Димой варили глинтвейн и поглядывали в окно. За окном лило.

Я в этот день уже звонила родителям в Иерусалим. Но решила, на всякий случай, позвонить еще раз.
Телефон не работал.
Интернет, как оказалось, тоже.
Через какое-то время исчезла сотовая связь.
И, наконец, погас свет.

Дети в салоне одобрительно завизжали. Ромочка задумчиво сказала «очень сильно темно» и попросилась на ручки. Мы выскочили на крыльцо и убедились, что свет пропал не только у нас: «очень сильно темно» было во всем поселении. Не горел ни один фонарь и ни одно окно. Небо, затянутое белыми облаками, слабо отсвечивало на землю. А из белых облаков на наши непокрытые головы, в полной темноте и тишине, шел снег.
- Мама, - шепотом спросила Роми, - что, опять зима?

* * *
Это были очень странные дни. Они напоминали анекдот «нет ножек, нет и мультиков». Нет света – нет обогрева. Нет телефона – нет интернета. Нет сотовой связи – нет вообще никакой связи. Нет электричества – нет холодильника, нет микроволновки, нет компьютеров, нет подзарядки для телефона, нет горячей воды… Начинаешь ценить преимущества газа, одеял, настольных игр и бумажных книг. Начинаешь ценить преимущества вообще всего, потому что мы давно забыли, что такое «сидеть без связи».

Нам еще повезло - у нас был газ. То есть горячий чай, глинтвейн и разогретая еда. А в кладовке нашелся газовый камин! Это, как оказалось, отличная штука. С ней тепло и уютно, она гудит и светится в темноте. Можно использовать и в качестве отопления, и в качестве освещения. Неяркого, конечно, но достаточного, чтобы не наступить в потемках на кота.

Правда, газовый камин подключается туда же, куда и плита. Вместо нее. То есть либо греться, либо есть. Можно есть холодное. Но не хочется. Можно не греться. Но холодно. Мы сварили детям какао и выбрали тепло. Собрались в салоне, среди подушек и одеял, зажгли камин и керосиновые лампы и показывали Ромочке театр теней на потолке. Потом полночи играли в настольные игры. Дети были в восторге, отказывались спать и, в результате, заснули там же, на матрасах, каждая под горой одеял. У них отменили школу, родители были дома, в комнате гудел камин, на окнах горели свечи - в общем, каникулы удались.

А мне будто перекрыли все источники возможного беспокойства. Нет телефона, нет интернета, нет связи, нет света, нет шоссе. То есть нет возможности делать ничего. Взрослый человек привык, что в каждую конкретную минуту он может сделать что-нибудь полезное. Не поработать, так еще раз поработать. Не по делам, так по хозяйству. По телефону позвонить, еды приготовить, фильм посмотреть, пирог испечь. Поиграть с ребенком в развивающие игры. А так как всем одновременно заниматься невозможно, то, получается, взрослый человек все время от чего-нибудь отлынивает. Как известный зять из анекдота, который надел один из двух подаренных тещей галстуков, и этим доказал теще, что ему не понравился второй.

Те два дня, которые мы провели без света, мы не отлынивали ни от чего. Нам просто было не от чего отлынить. Ни работы, ни учебы, ни уроков, ни готовки, ни хозяйства, ни социальной жизни. Праздник, праздник, праздник, как написала Сашенька Яновская в расписании занятий, отмененных из-за кончины государя.

Даже к соседям не заглянуть: темно, а вместо дороги каша и обледенела полоса. Какие соседи, тут в ванную пойти – вызов для сильных духом: мало того, что надо брать свечу, так там же придется еще раздеться, вы когда-нибудь раздевались в холодильнике? Ребенка вот явно можно не купать. И развивать его тоже необязательно, сам развился. Стоит возле темного окна и трет его ладошкой.

- Ромочка, что ты делаешь?
- Мою стекло. Оно грязное.
- Думаешь, оно от этого становится чище?
Кивнула:
- Да. Становится.
Потерла еще немножко. За окном по-прежнему черная темнота.
Вздохнула:
- Нет. Не становится.

Черные стекла, черные тени, свечи на подоконнике, керосиновые лампы, дети спят. Я вышла на улицу и стояла, запрокинув голову. Ни огонька, ни звука, ни души. Только звезды и летящие облака. И белый наст по обочинам, нетронутый: некому трогать.
Со мной наружу высунулась кошка Фаня, одетая к зиме в порядочную шубу, а вместо хвоста отрастившая себе толстое полосатое бревно. Постояла немножко, потрогала лапкой. Метнула ушами неодобрительно, сделала страшные глаза и убежала в дом.

* * *
На следующий день электричества все еще не было, зато был восход. Не ахти какой, но лучше, чем ничего. Мы гуляли, играли, читали вслух и ходили в гости. Догуляли до секретариата поселения, превратившегося в штаб. Предложили помощь: в доме все-таки тепло и есть еда. Нам ответили – спасибо, у нас тут сто пятьдесят добровольцев на пятнадцать семей, попросивших о помощи. Будьте нам здоровы.

Днем я задремала, а тем временем стемнело. В моих открытых глазах стояла чернота, за окном шуршал дождь. И вот тут, на секунду, я поняла, о чем это все. Когда нет ничего, никого, ни связи, ни искры, ни человеческих достижений, и неважно, открывать или закрывать глаза. Когда не остается чего-то, что можно настроить, наладить, увидеть, пощупать, включить. Только огромное, бесконечное, постоянное, летящее, воющее, светящее снегом, звездами, луной.

Мы соприкоснулись на секунду – оно, бесстрастное и везде, и я, теплая и одна. И я поняла, что это темное, бесконечное, единственное, не зависящее ни от чего - это и есть бессмертие. И войти в него целиком, до сердца, до закрытых-открытых глаз, дрожащих рук и забытых имен – это и есть «не умереть».

* * *
Свет дали в ночь на воскресенье. С тех пор сухо, солнце греет, в городе все шоссе расчищены, зато тротуары забиты торосами снега, кое-где в человеческий рост. Поперек улиц лежат упавшие деревья, поперек деревьев прыгают пешеходы. Мальчики перелезли в кеды и попирают снежные пережитки, девочки опасливо переставляют каблуки. Все обсуждают правительство, которое допустило, муниципальные службы, которые не предотвратили, и себя самих, которые молодцы. Гордятся, у кого сколько времени не было света. Я тоже горжусь. Хотя моя гордость – немного жульническая: во-первых, у нас был газовый камин, а во-вторых, мне так понравилось, что я стесняюсь об этом говорить. Муся спрятала в морозилке два снежных шарика, говорит «это Снежок и его подружка». Не понимаю, как она их различает. На них же нет никакой одежды.

Кошка Фаня спит на батарее, свесив лапы.

Кинерет вместо хвоста отрастил себе толстое полосатое бревно.

А в маленькие городки под Иерусалимом привезли снег. Теми же грузовиками, которыми вывозят его из города. Маленькие городки под Иерусалимом расположены слишком высоко, и в них не бывает снега. А зимы хочется всем. Им привезли, свалили в парке. Дети радуются и лепят снежных баб, взрослые ежатся и поглядывают на небо. Религиозные жители идут в синагогу, молиться о дожде.
neivid: (спокойный)
Моя статья про детские конфликты на сайте ИГУМ.

Мы с братом все детство ссорились и дрались. Один раз разбили балконную дверь, в январе! Играли в теннис маминым норковым воротником, брат запустил в меня ракеткой, попал в абажур, абажур разбился, я отскочила к подоконнику, свалила горшок с геранью, брат кинулся его ловить и въехал головой в стекло… Сейчас мы – лучшие друзья, родные люди. Если у меня что-то случится, сразу к брату пойду. Когда мои дети ссорятся, я им рассказываю про наши ссоры с дядей Толей. Как-то оно успокаивает, знаете. Балконные двери мои дети пока не били, к тому же в Израиле тепло. Мы-то жили в Ижевске, вот где это была проблема… (Кира)

Мы с братом не ссорились никогда. У меня все детство был один настоящий друг: мой брат. (Авель )


Многим хочется, чтобы дети в семье были похожи на героев книжки «Дружные барашки». Вместе жевали колокольчики, вместе гуляли по травке, вместе толстели и отращивали шерсть. И никаких конфликтов. Всех в семье любят, всем рады, всем всего хватает. Чего делить?
Однако, в реальной жизни дружные барашки время от времени превращаются в рычащих хищников. Некоторые - раз в десять дней, а кто и раз по десять в день. Кидаются друг на друга, как настоящие враги, и по всей квартире летят клочки кудрявой шерсти.

Родители реагируют по-разному: (неужели?)
neivid: (козырной)
Представьте себе, что вы потеряли ногу.

Нет, лучше как-нибудь иначе объяснить. У любого дома есть характер. Где-то в каждом углу висит скелет, у кого-то столько детей, что часть из них живет в холодильнике (а у некоторых там живут родители), кто-то ворует картины великих мастеров, поэтому в коридоре у него – картинная галерея. В книге «Повадки птиц» очень наглядно все это описано: гнездование, веточки, палочки, шерсть и чешуя. Пара зимородков использовала для украшения гнезда другую пару зимородков. В общем, вы меня поняли.

Так вот. В нашем доме, на первый взгляд, много всяких пристойных вещей: книги, пластинки, дети, кошки, не стыдно перед людьми. Но это – если не углубляться. А на самом деле, больше всего в нашем доме того, что я бы назвала НФ: Неопознанная Фигня.

Главное свойство НФ – в том, что она везде. Вы думали, в ящике у вас хранятся деловые бумаги? Присмотритесь. У вас там лежат, вперемешку, компас без стрелки, стрелка от компаса, экзамен по математике за четвертый класс (зато с оценкой «девяносто пять»), свисток и бритый ежик. Еще один ежик - в духовке: он там спит, накрытый одеялком. Ваша младшая дочь любит открывать ящики и класть туда всякие полезные вещи. Хорошая девочка, заботливая: в прошлый раз она положила в папин ящик для инструментов бутерброд. Проголодается папа, откроет ящик для инструментов: «Что бы мне такого поесть?», а там – пожалуйста, бутерброд! Правда, чуть-чуть надкушенный, но будем считать, что это был государственный контролер.

Неопознанная Фигня наполняет нашу жизнь, как смысл – произведения Ницше. Причем, что интересно, мы ее не покупаем никогда! То есть, честное слово, я ни разу не покупала конструктор «Две трети деталей для сборки автомобиля» или паззл «Всадник без головы и лошадь без хвоста». Всадник тоже без хвоста, а теперь уже и лошадь без головы. И всего этого я не покупала никогда! Откуда оно тогда взялось? Загадка.

При этом, у нас есть еще и склад. Такая отдельная комната для хранения НФ. Приличные люди, имея лишнюю комнату, давно бы сделали в этой комнате библиотеку, но библиотека у нас – в салоне, книги – везде, а в лишней комнате лежит все то, что не больше не лежит нигде. К счастью. Иначе оно бы тоже лежало везде, в дополнение к тому всему, что и без того везде лежит.

Вообще-то, эта комната совсем не лишняя: там когда-нибудь будет жить наша младшая дочь. Та самая, которая с бутербродом. Но пока что наша младшая дочь на вопрос «Что ты хочешь делать?» неизменно отвечает: «С мамой». И на вопрос «Куда ты хочешь пойти?» она тоже так отвечает. То есть её пока нет смысла отселять в отдельную комнату, иначе маме придется там же и сидеть. И тогда я сама превращусь в какую-нибудь Неопознанную Фигню, что очевидно расстроит нашу младшую дочь.

Когда я пытаюсь все это убрать (не дочь, а Неопознанную Фигню), меня ждет масса сюрпризов. Например, среди игрушек лежит израильский флажок. Это я еще могу понять. А почему там же лежит флаг Боливии? Я заглянула в Википедию, чтобы его опознать. Но откуда он появился среди игрушек, в Википедии не написано! Когда явилась домой наша старшая дочь, я попыталась использовать ее вместо Википедии и спросила про флаг. А, небрежно ответила старшая дочь, это я ходила на день рождения к Рахели. Понимаете, да? Она ходила на день рождения к Рахели, поэтому теперь у нас среди игрушек лежит флаг Боливии. Страшно подумать, что будет, когда она пойдет куда-нибудь еще.

Проблема в том, что я не умею абстрагироваться от деталей. От того, допустим, что кукла не живая и ей не больно. Или что меховая панда не переживает, потеряв мехового сына. А жители деревянного домика не так уж и несчастны, хотя у них и улетела крыша. Но они же деревянные, психика другая, откуда нам знать, что они чувствуют вообще? Я старательно подбираю домикам крыши, конструкторам – кусочки, а куклам – семьи. Взять ту же панду. У нее в оригинале был ребенок. Тоже панда. А больше нету. Вот она тут сидит, черно-белая дура с пластмассовыми глазами, смотрит в стену. Она ведь даже не понимает, что с ней случилось! И куда делся тот крошечный кусочек меха, тоже с пластмассовыми глазами, который плотно цеплялся лапками за её искусственную шерсть…

И я хожу, черно-белая дура с пластмассовыми глазами, ищу ей маленькую панду. Нахожу, цепляю обратно, лапки, мех, маленькая панда послушно повисает на большой, большая все так же смотрит в стену, все, все, успокойся уже. Но рядом валяется белка вниз головой, ей же неудобно! Надо перевернуть. И мишку поудобней усадить, мишка сегодня в летнем платье, пол холодный…

Когда мне было года четыре, моей любимой игрушкой была кукла с золотыми волосами и без ног. Звали девушку Евой (привет тебе, «Хижина дяди Тома»), и во всех моих играх она была главной героиней. У меня, конечно, были куклы с ногами. Но Еву было настолько жалко, что я… Вот представьте себе, у вас золотые волосы, нежное лицо и карьера первой красавицы. А теперь представьте, что вы потеряли ногу. Понимаете, да?

Нет, мы пытаемся бороться с этим всем. Объявляем аврал, усаживаем младшую дочь за развивающее занятие (лучшее развивающее занятие – это бабушка, на втором месте кошка, с большим отрывом - поспать и гречневая крупа… черт, кто ей это дал?), объясняем старшей дочери, что так дальше жить нельзя, и начинаем разбирать. Это выбросить, это выбросить, это выб… Мама! Нет!!! Это выбрасывать нельзя! Старую карту Ботсваны, наклеенную вместо плаща на безголового пирата? Господи, почему?

На этот вопроc старшая дочь не отвечает. Зато, отвлекаясь от развивающего занятия, на него отвечает младшая дочь. Она на все вопросы, начинающиеся со слова «зачем?», сообщает:
- Надо.

Главное, если б они хоть что-то использовали по назначению. Хоть по какому-нибудь. Модели, мозаики, картинки, вот это все из дикого количества частей. Так нет. Они берут всю разом Неопознанную Фигню и строят город. Ограждения из кусочков паззла, стоящих на ребре, дома из деталей конструктора «Звездное небо». Площадь из бутербродов, планеты вперемешку, снизу карта Ботсваны, сбоку солнце. Старшая приделывает куклу без ног (но в пышной юбке) в качестве крыши на домик без стены, младшая сооружает башню из бесхозных голов, париков, флажков, шариков, мячиков, фонариков и экзаменов по математике для четвертого класса. На вершину башни она усаживает клоуна с оторванным хвостом, в обнимку с принцессой без плавников. И на мой неосторожный вопрос: «Кто живет в этом городе?», уверенно отвечает:
- Мама.
neivid: (лукавый)
Беату Вайцману


Дома знают: если меня после рабочего дня о чем-нибудь спросить, я обязательно отвечу. Иногда в тот же день, иногда – на следующий. В крайнем случае, через неделю. Есть даже шанс, что отвечу на тот вопрос, который задан. Хотя могу и на какой-нибудь другой.
Когда расстояние между вопросом и ответом начинает превышать продолжительность жизни, возникает вопрос об отпуске. Вопрос об отпуске обычно возникает у всех остальных, потому что я обычно на работе. Как говорит моя младшая дочь, «мама мамаботе».

В общем, мама была мамаботе, а все остальные решили ехать в Эльзас. На лодке. На вопрос «а почему вы не выслушали моих предложений» Дима честно ответил: «Потому, что ты бы предложила остаться дома и помолчать». Я всегда предлагаю остаться дома и помолчать, это мое любимое занятие после работы.
Я сказала, что на лодке меня укачивает. Меня везде укачивает, включая кресло для кормления. Дима ответил, что мы будем ходить по каналам шириной с нашу спальню, на таких просторах максимальная высота волны – полтора сантиметра. Если будет выше, он снимет мне комнату в гостинице на берегу.
Я сказала, что на лодке будет шумно, и я устану. Дима пообещал, что я смогу молчать всю поездку. Если я даже от этого устану, он снимет мне комнату в гостинице на берегу.
Я предложила сразу снять мне комнату в гостинице на берегу. Дима любит воду, путешествия и меня, а я люблю работать, дом и Диму. Угадайте, кто победил в споре «а давайте никуда не поедем в этом году».
Воду я, между прочим, не люблю. Я считаю неестественным для человека лезть в стихию, непригодную для дыхания. Но Дима пообещал, что никакая вода не попадет в каюту, где я буду прятаться от остальных. Он лично проследит.

Да, про остальных. Вместе с нами ехали наши любимые друзья, Мариша и Паша, тоже с детьми. Я уже говорила, что больше всего после работы люблю молчать? А еще – тишину. На мой вопрос, где на лодке размером с нашу спальню я найду тишину в такой толпе, Дима не ответил.

* * *
Плавсредство ждало нас в маленькой французской деревне с поэтичным названием «Буфзхейм», тысячей жителей и без всякого аэропорта. А прилетели мы в Цюрих. Значит, нужна машина.
Даже две машины – на две семьи. Мы сняли их в Цюрихе и прекрасно проехались по городам сначала Швейцарии, а после – Франции. Доехали до канала и пересели на лодку (Дима уверяет, что ее модель – «плавучее корыто», хотя меня больше успокаивает определение «моторный катер»). За первый час нахождения на борту я успела заметить, что основное свойство этого катера – звукопроводность. Его можно запросто использовать как репродуктор. Или как микрофон, кому как удобно. Я попыталась использовать его в качестве кровати, но у меня не вышло, потому что все остальные дружно ходили мне по голове. Они не нарочно. Так устроен моторный катер.
Я поняла, что моя хрупкая психика не готова к спуску на воду, и нужно ее акклиматизировать к отпуску постепенно. Поэтому, когда возник вопрос, кто поедет сдавать машины, я была уже практически за рулем.

А теперь детали. Чтобы сдать машину, взятую напрокат в Швейцарии, нужно находиться, опять-таки, в Швейцарии. А вовсе не во Франции, куда мы приехали из Швейцарии на прокатных машинах, взятых специально для того, чтобы переехать из Швейцарии во Францию. Улавливаете логический парадокс?

Точнее, сдать швейцарские машины можно где угодно, хоть на Барбадосе. Но, если этот Барбадос не расположен на территории Швейцарии, будет очень обидно в смысле денег.
Чтобы не было обидно, нами был разработан хитрый план: после того, как люди и вещи доставлены на лодку, два члена экипажа садятся в машины и едут их сдавать в ближайшую Швейцарию. Благо, тут не Барбадос, и Швейцария практически за углом.

Тонкость заключалась в том, что нужно было еще вернуться обратно на лодку. Без машин. Из Швейцарии. В Буфзхейм, где из транспорта есть собаки и велосипеды, а из общественного транспорта – велосипеды и собаки. У нас, конечно, были и карты, и интернет, и расписания всех возможных поездов. А также рекомендация турагента «ехать пораньше, а то застрянете». Но кому пораньше, а у кого и дел полно – пока добрались, пока перетащили вещи, пока съездили за едой (ближайший супермаркет тоже практически в Швейцарии), в общем, уже начало темнеть.

Пашка сказал «разберемся». А я очень люблю ситуации с элементом «разберемся» - обычно именно в них мне удается по-настоящему отдохнуть. Да, сдавать машины мы поехали с Пашкой. Дима, будучи капитаном, не мог покинуть лодку, а Мариша не очень любит водить.

Мы оседлали двух мощных серых зверей (пробег – тысяч по пять у каждого, и двигатели по два с половиной литра) и покатили по европейским дорогам. Полтора часа чистого удовольствия, стремительный набег на бензоколонку – спасибо, Господи, за глобализацию всей Европы – и аккуратный финиш. Доехали, заправились, проверили, закрыли, кинули ключи. Огляделись, выдохнули. Всё. Легкая часть дороги была окончена.

* * *
Перед нами расстилался город Базель – ровный, зеленый и скучный, как конгресс. Мы немного поспорили, в какую сторону идти, потом увидели невдалеке молодую женщину с коляской и болонкой. Я бросилась к ней, на ходу объясняя Пашке, что никто из туристов не потащится с ребенком и собакой в этот офис на природе. Дама, действительно, оказалась местной, гуляла в тапочках с помпонами и охотно объяснила, как добраться до вокзала. Можно трамваем, можно пешком. Мы решили пешком. Как сказал Пашка, «заодно посмотрим Базель».

Ну что ж, Базель мы посмотрели. Срок минут быстрым шагом, серые стены, деревья по линейке, зато сплошные василиски – basilisks – на каждом углу. На мосту, в названиях учреждений, в каменных медальонах, даже цирк-шапито на поляне назывался «Цирк Василиска». Василиски мне понравились. В детали мы не углублялись: нам, пожалуйста, вокзал. Уже стемнело.

Вокзал нашелся - огромный, гулкий и практически пустой. Расписание поездов предлагало всего несколько неярких строчек (одна из них была «Флоренция», а другая – «Москва, Белорусский вокзал»), усталые уборщики мыли пол, усталые местные жители располагались на ночлег, подкладывая под голову скомканные газеты. Всё туристическое было уже закрыто. Все остальное тоже было закрыто.
Мы прикинули, что нас больше притягивает в смысле ночлега – вокзал или лодка со свойствами репродуктора, и выбрали бунгало на берегу океана. Океан потребовал Пашка, я бы согласилась и на обычный бункер где-нибудь под землей.
Ситуация мне откровенно нравилась. Будто во сне или в детстве: стоишь посреди чужой страны, никого не понимаешь, никуда не едешь, ничего не должен. Можно развлекаться, как в голову взбредет.

В голову нам взбрело поискать круглосуточную информацию – я знала, что на немецких вокзалах такая есть. В этой информации обычно сидят вежливые молодые люди, говорящие по-английски и привычные к любому размеру глаз в двенадцать ночи. А также к вопросам: «куда-куда?», «неужели никак?» и «сколько-сколько???..».
Если что-то существует в Германии, оно должно найтись и в Швейцарии, решили мы и неожиданно оказались правы. Швейцарская «Информация» действительно существовала, действительно была открыта, и в ней действительно сидел приятный молодой человек с хорошим английским. Молодой человек был одет в отглаженную белую рубашку, и на фоне засыпающего вокзала выглядел плодом нашего воспаленного воображения. Плод звали Беат Вайцман.

(Я подозреваю, что фамилию ему выдумывали в последний момент, уже завидев нас).

Беат Вайцман с сожалением сообщил, что поездов во Францию больше не будет. Совсем.
- Как «совсем»? Никогда? – испугались мы.
- Зачем «никогда», - испугался Беат. – До завтра.
Пашка хмуро оглядел вокзал. Видимо, в поисках океана.
- А где здесь можно взять такси?
- Такси во Францию? - Беат Вайцман высунулся из окошка и осмотрел нас с ног до головы. Видимо, искал значок «я – миллионер». Не нашел и втянулся обратно в окошко. – Я не советую вам ночью брать такси во Францию из Швейцарии. Это, - он понизил голос до шепота, - очень дорого. Very expensive.
Помолчал и добавил:
- Very-very.
- А гостиницы поблизости есть? – Ладно, не вышло вернуться во Францию, переночуем под каким-нибудь василиском.
Беат Вайцман посмотрел на часы и покачал головой:
- Я не советую вам ночью идти в гостиницу в Швейцарии. Это…
- …very expensive? - догадались мы.
- Very-very, - согласился Беат. – Не стоит этого делать.
Судя по его интонациям, в Швейцарии ночью вообще ничего не стоило делать. Так сказать, первая заповедь для желающих застрять в Швейцарии: застревайте лучше где-нибудь еще.
- Гарлем, - предложила я. – Или Южный Тель-Авив.
- Чикаго, - придумал Пашка. – В шестидесятые годы.

Беат Вайцман в белой рубашке озарял нас смирением из своего окошка. Ему при любом раскладе предстояло сидеть здесь до утра.

- Ну, хорошо, - я искренне сочувствовала Беату. – Во Францию уже не попасть, в Швейцарии ничего не светит. Давайте подойдем к вопросу иначе: как нам отсюда уехать?
Пашка – математик и любит точность. Поэтому он добавил:
- И куда?
Беат углубился в недра компьютера, сверяясь с Гугл-картой и чуть ли не Википедией. Наконец, вынырнул к нам и протянул распечатку.
- Езжайте в Германию, - радостно сказал он. – Только поторопитесь. Через пять минут уходит последний поезд Базель-Амстердам!

Логично. Если вам среди ночи требуется попасть во Францию, самое лучшее – это рвануть в Германию на поезде Базель-Амстердам. Мы с Пашкой тоже всегда так считали.

- Только не нужно доезжать до конечной, - спохватился Беат. – Вам нужно выйти в Оффенбурге. Вот здесь.
Он развернул экран компьютера и ткнул пальцем в карту.
- Оффенбург – это Германия. И оттуда достаточно близко до вашего… как его…
- Амстердама! – хором подсказали мы с Пашкой. Беат на секунду забыл, что он швейцарец, и заржал.
- Почти. Буфзхейма. Там уже разберетесь как-нибудь. Удачи вам!

Как потом оказалось, Беат Вайцман и был нашей удачей на эту ночь.

***
Поезд «Базель-Амстердам» нашелся быстро. Это был единственный поезд, который вообще там стоял.
Мы заскочили внутрь и почти упали на сурового господина, затянутого в мундир. На лице господина царили усы и осуждение.
«Швейцарский банк», - подумала я.
«Мафия», - подумал Пашка.
- Администрация поезда, - представился господин. – Чем могу помочь?
Мы спросили, идет ли вверенное ему транспортное средство в Оффенбург.
- Нет! - с негодованием открестился господин. – Но вот первые два вагона… - он понизил голос, как человек, выдающий постыдную семейную тайну, - первые два вагона – да.
Мы побежали вдоль поезда, надеясь, что доберемся до первых двух вагонов раньше, чем первые два вагона доберутся до Оффенбурга.
Добрались. Вскочили в первый вагон, пустой настолько, что даже скамейки в нем выглядели одиноко.
- Куда сядем? – спросил Пашка, крутя головой.
- Выбирай сам, - предложила я. Мне нельзя доверять выбор мест в пустых вагонах. Друзья до сих пор поминают ресторан, где я спросила, оглядев штук пятьдесят свободных столиков: «Простите, а второй этаж у вас есть?».

Поезд лязгнул, дернулся и покатил. Вокзал исчез, следом за ним исчез и весь город Базель. В черных окнах не было ни огней, ни указателей, ни домов, только матовая темнота со стуком летела нам навстречу. Мы понятия не имели, что будем делать в Германии, как скоро туда приедем и что нас там ждет. Я смотрела в пустое окно и думала, что абсолютно счастлива сейчас.
Пашка послал смс на лодку, объясняя, докуда мы добрались. Телефон пискнул, передавая ответ.
- Дима пишет, не форсируйте Рейн вплавь. Говорит – оштрафуют.
- Не будем, - легко согласилась я. – Если что, перейдем по дну.

* * *
На перроне стоял автомат с шоколадками, играя роль комиссии по встрече. Из мусорного бака со значением поглядывал свежий труп скамейки. Мы доехали до Оффенбурга.

Вокруг вокзала гомонили девушки в очень коротких юбках, рядом кружили молодые люди в восточных усах. Стайка шумных подростков оккупировала сквер напротив. Вереница такси мигала вдоль длинного здания, по виду больше всего напоминающего тюрьму. Из привокзального бара, пошатываясь, вышел человек в длиннополом пальто, и его тут же вырвало на тротуар.

Пашка поправил очки. Как я уже говорила, Пашка - математик, а еще – у него абсолютный слух, и в детстве он учился играть на скрипке. В свободное время Пашка увлекается шахматами. Я не сомневаюсь, что дневной Оффенбург – прекрасный город, где в каждом доме действует шахматный клуб, а в каждом парке играет симфонический оркестр. Но ночной Оффенбург не выглядел местом, в котором Пашке нашлось бы чем заняться.
Мне было легче. Во-первых, чем абсурдней окружающая реальность, тем больше она мне нравится. Во-вторых, во сне я всегда знаю, что все закончится хорошо. В-третьих, со мной был Пашка.

Мы вышли с вокзала, переглянулись и пошли вперед, не зная, что искать. По идее, такси, чтобы узнать, сколько стоит попасть во Францию. И можно ли вообще туда попасть (Беат что-то говорил по поводу мостов, которые то ли разводят, то ли нет). Но, если такси стоит как билет на самолет, тогда, наверное, гостиницу. А если и гостиница стоит столько же, тогда, наверное…
- Аэропорт? – предположил Пашка.
- И улететь отсюда к такой-то матери, - согласилась я.

Такая-то мать нашла нас безо всякого аэропорта – от ближайшего такси неожиданно резануло отборным русским матом, отчего мы сходу перешли на иврит. Следующее такси темпераментно кричало по-арабски, а изнутри третьего громко и сладко храпели, и нам стало жалко их будить.
Некстати вспомнилось, как в мои пятнадцать лет, на даче, лихая приятельница Катька уговаривала меня ночью пойти гулять в Домодедово.
- Ну что с нами случится? Максимум – затащат в мужской сортир и изнасилуют, - авторитетно говорила она.
- Ну, что уже с нами случится, - сказала я Пашке. - Максимум – завезут подальше, ограбят и выкинут в Рейн.

Мы чинно гуляли по довольно широкой улице и обсуждали немецкую поэзию. Через пять минут над нами сверкнула вывеска «Отель».
Внутри было тихо, чисто и пусто, за крошечной конторкой скучал красивый портье. Я с некоторым трудом вспомнила, что теперь вокруг – Германия, следовательно, мой зачаточный французский здесь не пригодится, и закрыла рот. Ночью в гостинице должен объясняться мужчина, я так считаю.
- Можно ли сейчас снять у вас комнату до утра? – осведомился Пашка светским тоном. Я листала проспекты на стойке и пыталась выглядеть посетителем библиотеки, выбирающим, что почитать: Гейне или Гёте.
- Можно, - равнодушно ответил портье. И назвал вполне приемлемую цену – не как за билет на самолет, и вообще нестрашную. Тем более, на двоих.
- Спасибо. Мы подумаем и вернемся, - Пашка развернулся с видом королевы Елизаветы, которой предложили по сходной цене купить «Хилтон». Нам хотелось осмотреться в Оффенбурге с позиции людей, которым неожиданно есть, куда податься.

- Интересно, что он подумает, - задумчиво сказал Пашка уже на улице, - когда мы вернемся через полчаса, и попросим комнату with separate beds.

Ужасно захотелось сыграть такую сцену, чтобы посмотреть при этом на портье. Пашка хмыкал и поправлял очки. Но тут в стоящем такси, мимо которого мы проходили, мне привиделось смутно знакомое лицо. Лицо читало книгу, поправляя тонкие очки такого же фасона, как у Пашки.
- Пошли, - скомандовала я. – Узнаем в этой передвижной библиотеке, сколько нынче стоит попасть во Францию.

Таксист оказался совершенно немецким, очень приветливым и не знал ни одного иностранного языка. Ни французского, ни английского. Поэтому объяснялись мы при помощи жестов, ручки, блокнота и немецких числительных до семи. Этим нехитрым способом, оказывается, можно сказать практически все.
Очень быстро выяснилось, что мы можем себе позволить прямо сейчас махнуть до места. Мосты не разводят, ехать недалеко, цена подъемная (гостиница дороже). Одна печаль: навигатор в такси не знает нашего Буфзхейма. И таксист его не знает. Зато у Пашки в телефоне есть карта, где Буфзхейм заранее отмечен, и даже есть объяснение, как туда попасть. Правда, объяснение по-английски, но какая уже разница. Разберемся, да?

Пашка решительно сказал «едем». Я выторговала еще пять евро, уже из чистого хулиганства. Мы залезли в темное такси и поехали в очередное никуда.

Водитель расслабленно рулил, поглядывая в Пашкину карту. Он всю дорогу говорил с нами по-немецки, хотя мы ни слова не понимали, мы упорно отвечали по-английски, хотя он ни слова не понимал. При этом ощущалось совершенно невозможным перейти на русский или на иврит – хотя, строго говоря, почему бы и нет? Но, как выражалась одна моя давняя знакомая, «надо соблюсти моветон».

До Буфзхейма мы доехали за двадцать пять минут, не переставая благословлять Беата Вайцмана. Пашка широким жестом выдал таксисту на чай все те же пять евро, тот заулыбался, шутливо отдал честь – и тут я вспомнила, откуда мне знакомо его лицо. Водитель был копией оберстгруппенфюрера Карла Вольфа. Только в очках.

После, уже в Израиле, я рассказала моей старшей коллеге историю про separate beds. А она сказала:
- Портье бы совершенно не удивился. У вас же было полчаса. Вы просто всё успели.

Мы шли по мокрой тропинке вдоль кустов, и между спящими яхтами видели качающийся свет. Там были Дима и Мариша, жарили картошку с сыром, стоял деревянный стол, покачивалась оранжевая лампа и наши смеющиеся тени среди молчаливой воды. Нас ждали и дождались. Мы всё успели.

* * *
А потом была неделя на лодке. И оказалось – нет, не что я рождена для воды (не дождетесь). Но на воде и правда можно неплохо помолчать. А вокруг там расположена стая маленьких городков, похожих на картинки в книге сказок. По-моему, каждый кирпич в этих городках моют с мылом, и каждый листик, и каждый цветок. А кубики и мячи разбросаны по траве исключительно в шахматном порядке. «Вот, дети, - сказали мы, вытирая слезы. – Смотрите, как могут выглядеть дом и сад».
- Конечно, - радостно сказали дети, - у нас дома все примерно так и есть!
Да. У нас дома все примерно так и есть.

Вдоль каналов бежит велосипедная дорожка. Можно долго катиться рядом с идущей лодкой, или свернуть в лес за черешней, или уехать в горы. Мы добрались на велосипедах до каких-то совсем уже нелюдимых мест, где нет вообще ничего, только сверху смотрят высокомерные красные скалы, а внизу вода заросла травой. И там, среди этой совершенной глухоты, неожиданно оказался домик. Нормальный домик, с занавесками на окнах, ухоженным маленьким палисадником и дымом из трубы. Заборчик, клумбочка, розы на окнах. И тишина.
Дима ткнул пальцем в это жилище и покосился на меня:
- Вот! Тихо и далеко от всего на свете. Хочешь так?
Да, там действительно было тихо. И далеко от всего на свете.
Я осмотрелась и сказала «да». Потому что рядом с домом стоял еще и автомобиль. И на нем до всего на свете можно доехать за полчаса.

Мы не купили тот дом (хотя хотелось), мы благополучно проплавали неделю и вернулись, и у меня под ногами уже даже перестал покачиваться пол. Но теперь я знаю, что должен включать настоящий отдых.

Три страны за полночи, василиска, болонку, спящий вокзал, поезд из пустоты, Гейне, Гёте, separate beds, пять евро, свет на темной воде, жареную картошку, скалы, черешню, дым из трубы, велосипеды, тишину.

И Беата Вайцмана.
Page generated Jul. 28th, 2017 12:47 am
Powered by Dreamwidth Studios